Роман сел напротив.

— Хорошо. Про него — сразу.

— И если согласишься когда-нибудь…

— Я не собираюсь.

— Дай договорить. Если согласишься, скажи до того, как возьмёшь деньги. Чтобы я могла решить, хочу ли быть рядом.

Он помолчал.

— Я понимаю.

Я смотрела на яблоки. На одном был след от ногтя, наверное, продавщица проверяла плотность.

— Мне очень хочется потребовать телефон, — призналась я.

Роман достал его из кармана, положил на стол, но не придвинул ко мне.

— А мне хочется отдать и закончить этот разговор. Чтобы мы поели, легли спать, всё было нормально.

Я подняла глаза.

— Но завтра ты снова захочешь проверить, — сказал он. — Я тебе рассказал. Давай ещё поговорим, если нужно. Только без досмотра.

У меня защипало глаза. Я не хотела сидеть. Хотела за тридцать секунд увидеть переписку, облегчённо выдохнуть, обнять его, получить ещё один вечер. Я знала, как дорого потом обойдётся этот быстрый способ.

— Убери, — сказала я.

Он убрал телефон.

Мы долго молчали. Потом я спросила, сколько давал Денис. Роман ответил, что не уточнял, отказал до сметы. Я поверила не сразу. Сначала услышала, потом несколько раз повторила про себя, представляя все варианты, в которых он мог лгать. Устала. Сказала:

— Я хочу ужинать. И я всё ещё злюсь.

— Я тоже голоден. Злость в холодильник не уберём, испортится.

Я посмотрела на него и неожиданно рассмеялась сквозь слёзы. Он придвинул салфетки, не делая из этого примирения.

Мы приготовили макароны. Оба пересолили воду: я не заметила, что он уже посолил. Пришлось промывать, Роман ругался на дуршлаг, я держала кастрюлю и отвечала, что хороший дуршлаг, просто дырки не там. После ужина он спросил, остаться ли. Я сказала — да. Ночью мы долго лежали, не касаясь друг друга, потом я нашла под одеялом его руку.

В аэропорт я не поехала: у меня была запись в девять. Роман прислал фотографию стакана кофе и сухого бутерброда. Написал, что отъезд сразу оправдал себя кулинарно.

В первые дни мы созванивались по десять минут. Я рассказывала, как мы пробовали включить вступление через колонку и из соседнего зала сразу попросили сделать тише. Роман — как мужчина, которого они записывали, полчаса молчал перед микрофоном, а потом рассказал всё нужное, пока оборудование уже убирали.

На четвёртый день он не позвонил в условленное время.

Я смотрела на экран и чувствовала, как знакомая холодная волна поднимается от живота к горлу. В семь сорок отправила: «Всё нормально?» В восемь открыла его профиль. Последний раз был в сети в шесть двенадцать.

Я могла смотреть на эту цифру весь вечер.

В восемь десять позвонила Таня. Предлагала встретиться завтра, и я вдруг поняла, что разговариваю с ней вполуха, следя за верхней строкой экрана.

— Ты со мной? — спросила она.

— Не совсем. Роман не отвечает.

— Давно?

— Полтора часа.

Таня помолчала.

— Давай я не буду сейчас говорить, что это немного.

— Спасибо.

— Но и вместе сидеть у телефона не буду. Мне надо знать про завтра: у меня свободный вечер, потом три смены.

Я открыла календарь. На завтра стоял монтаж, который можно было закончить утром.

— В семь. Где хочешь?

Мы выбрали недорогую лапшичную. Пока обсуждали, Роман написал: «Прости. Застряли на площадке, телефон в сумке. Через двадцать минут наберу».

Я не бросила Таню на полуслове. Договорила о времени, спросила, как её кот после прививки. Она сообщила, что кот пережил, а она до сих пор оскорблена.

Роман позвонил через двадцать пять минут. Я сказала, что испугалась. Он извинился, не стал рассказывать, что взрослые люди не обязаны отчитываться. Я не стала спрашивать, что именно они делали последние два часа. Он рассказал сам: лифт не работал, пришлось спускать оборудование по лестнице, потом потеряли пропуск, все искали в одном кармане, пока не нашли в другом.

— Плохо предупреждаю, — сказал он. — Буду ставить напоминание, если увязнем.

— А я постараюсь не хоронить наши отношения до ужина.

— И меня заодно.

Я закрыла глаза, слушая его усталое дыхание. В гостиничном номере у него гудел кондиционер, кто-то постучал, спросил про завтрак. Он ответил, что подойдёт в восемь. Я не стала выяснять, кто стучал. Когда мы попрощались, убрала телефон в другую комнату и впервые за вечер услышала, что стиральная машина давно закончила.

Роман вернулся в среду. Я встретила его у метро с пакетом горячих пирожков: после выставочного монтажа у меня не осталось сил готовить. Он вышел с рюкзаком на одном плече, увидел меня и сначала удивился, потом так улыбнулся, что я пошла быстрее.

Мы обнялись прямо у лестницы. Рюкзак ударил меня по бедру, пакет оказался между нами. Я поцеловала его первой, не спрашивая, успел ли он соскучиться.

— Ты же говорила, работаешь до девяти, — сказал он.

— Работала до восьми. Потом поняла, что буква в подписи может подождать до утра.

— Чья буква?

— Моя. Ирина проследит, чтобы не убежала.

Он забрал у меня пакет. Мы пошли к остановке, рассказывая одновременно и перебивая друг друга. Я знала, что завтра снова буду уставшей, он снова может забыть предупредить, а мне ещё не раз захочется заглянуть туда, где лежит его телефон. Но сейчас рядом шёл человек, которого я ждала десять дней. Он тоже торопился договорить, чтобы услышать меня.

Выставка открывалась в последнюю пятницу сентября. К этому времени я возненавидела семь звуковых дорожек, потом снова их полюбила, потом перестала отличать удачную паузу от случайной тишины и отправила файлы Ирине, пока ещё могла нажать кнопку.

Накануне мы расставляли таблички. На одной мою фамилию напечатали через «а». Я заметила ошибку раньше всех и попросила заменить.

— Завтра поправим, — сказал помощник, уже в куртке.

Раньше я ответила бы, что ничего страшного. Теперь достала из сумки распечатанный список.

— Давайте сегодня. Завтра вы будете заняты посетителями.

Он вздохнул, снял куртку и пошёл к принтеру. Я осталась рядом ждать, чтобы новая табличка не затерялась под другими бумагами.

Ася пришла помочь с экранами. Проверила, как запускается видео, отрегулировала яркость и заставила меня поесть принесённый сэндвич.

— У тебя лицо, как перед родительским собранием, — сказала она.

— Спасибо. Я именно такого эффекта добивалась.

Мы сидели на низком подоконнике в служебном коридоре. Дочь сняла кеды и пошевелила пальцами в носках.

— Роман придёт?

Я кивнула.

— Я его пригласила. Но тебе не нужно с ним разговаривать, если не хочешь.

— Я могу поздороваться, мам. Мне двадцать лет, я не укушу.

— Знаю.

Ася посмотрела на меня.

— Ты всё время теперь спрашиваешь, как бы меня не обидеть. Я не рассыплюсь. Просто не делай меня судьёй, ладно?

— Ладно.

Она доела свою половину сэндвича, скомкала бумагу.

— Папа мне вчера шкаф собирал. В комнате. Мы купили с девочками.

Я почувствовала короткий укол. Не ревность даже — боль от того, что жизнь, в которой мы делали такие вещи вместе, продолжалась без меня.

— Собрал?

— Одну дверцу перевесил вверх ногами. Но потом исправил.

Я улыбнулась.

— Хорошо.

Ася легко толкнула меня плечом. Мы посидели ещё немного, затем она обулась и пошла проверять экран.

В пятницу утром мне позвонила Валентина и сказала, что не придёт.

Я стояла перед зеркалом, пытаясь застегнуть платье на спине. Молния застряла на полпути, телефон лежал на подоконнике, до открытия оставалось несколько часов.

— Что случилось?

— Да ничего. Я послушала ещё раз. Что-то я там больно весёлая. Люди серьёзное рассказывают, а я про бигуди.

Я отпустила молнию. Ткань съехала с плеча.

— Вы хотите убрать запись?