— О разводе — нет. О том, как мы дошли до него, да.

Я кивнула. Он сказал это без попытки сделать бывшую жену виноватой, и мне стало одновременно легче и тревожнее. Хороший ответ ничего не доказывал. Но я уже устала искать доказательства в каждом слове.

— У меня смешная мысль, — сказала я. — Я всё время считаю, что девятнадцать лет пропали. Потом Ася звонит и спрашивает, какой порошок покупать. И я понимаю, что она никуда не пропала. Я тоже. Просто мне пока трудно представить себя без этой квартиры и Денисовой куртки в прихожей.

— Куртка наверняка очень важная, — сказал Роман тихо.

— Ужасная. Он таскает её лет семь. Я три раза собиралась выбросить.

Мы улыбнулись, и мне стало легче произнести следующее:

— А потом я злюсь, что мне жалко куртку. Понимаешь?

— Да.

Он не потянулся обнять меня. Я сама встала ближе к подоконнику, поставила бутылку между нами и оперлась ладонями о край. Наши плечи почти соприкасались. Я слышала, как он дышит, и не могла придумать ни одной фразы, которая не разрушила бы эту близость.

Роман повернул голову. Я подняла взгляд. Он был так близко, что я видела маленький след от вчерашнего пластыря под челюстью.

— Оля…

Я не знала, чего он собирался попросить. Только поняла, что не отступлю, если сейчас он наклонится.

Он отодвинул бутылку, встал и прошёл к столу за кием.

Я осталась у окна с горячим лицом. Самым обидным было то, что я даже не успела сделать движение, за которое можно упрекнуть себя. Просто стояла и ждала.

— Доиграем? — спросил он.

— Не хочу.

Роман обернулся.

— Я тебя обидел?

Я могла сказать «нет» так, чтобы ему пришлось ещё десять минут угадывать. Вместо этого взяла бутылку.

— Я подумала, ты хочешь меня поцеловать.

Кий замер у него в руке.

— Хочу.

— Но не будешь?

— Сейчас не буду.

Я смотрела на него, стараясь не отвести глаза первой.

— Потому что я замужем?

Он провёл большим пальцем по дереву.

— Не только.

Мне стало холодно у лопаток. Ещё секунду назад я была готова услышать про уважение, про время, про то, что он не торопит. Его ответ оказался гораздо хуже своей неполноты.

— Тогда скажи, в чём дело.

Роман поставил кий в стойку. В дверях появились Андрей и Нина, увидели нас и спросили, свободен ли стол. Роман сказал, что свободен. Я взяла свою сумку.

В коридоре он догнал меня.

— Я расскажу. Мне нужно разобраться с одной вещью.

— С женой ты уже развёлся, детей нет. Что ещё?

— Оля, я не хочу сейчас сказать половину и сделать вид, будто всё объяснил.

Я посмотрела ему в лицо. Он собирался признаться. Я вдруг поняла это настолько ясно, что испугалась сильнее, чем когда увидела его согласие на планшете. После признания придётся перестать играть. Ответить ему честно тоже.

— Хорошо, — сказала я. — Только не надо превращать это в красивую тайну.

— Не превращу.

Я ушла к себе, а Роман остался в коридоре. В номере я долго не снимала сумку с плеча. Потом открыла папку с перепиской. Всё, что мне требовалось сказать ему, было там с воскресенья.

Позже Роман написал: «Как вступление?»

Я отправила новый вариант ему и музейной кураторке. Он ответил только: «Здесь ты есть».

Я открыла папку со снимками переписки Дениса и создала внутри ещё одну — для будущего разоблачения. Положила туда своё злое сообщение Тане. Представила, как всё это увидят за семейным столом и наконец перестанут говорить о трудном периоде.

Потом вернулась в чат с Романом.

«Завтра погуляем?» — написала я.

Он ответил почти сразу: «Да. Куда хочешь?»

В пятницу я проснулась раньше будильника и долго выбирала, в чём выйти к завтраку. Потом разозлилась, надела первую попавшуюся футболку и через минуту сняла: на ней было пятно от персика.

В сорок один год можно знать об обмане всё и всё равно искать чистую одежду, в которой нравишься себе.

Роман ждал в холле. Без цветов, зато с двумя дождевиками, хотя за окнами сияло солнце.

— Прогноз, — объяснил он.

— Ты веришь прогнозу?

— Мне нужно хоть во что-нибудь верить после гостиничной яичницы.

За завтраком он попросил хорошо прожарить яйца. Повар выдал нечто, что пришлось отделять от тарелки ножом. Я доела свой омлет и отдала Роману тост, сказав, что он тоже достаточно прожарен и может продолжить борьбу.

Мы собирались доехать на местном автобусе до посёлка. Там по пятницам был рынок, а на карте я нашла маленький книжный. Мне хотелось купить что-нибудь бумажное, чтобы вечером не смотреть в телефон.

Роман предложил такси. Я отказалась: автобус останавливался у самых ворот. Он не стал уговаривать, только взял дождевики.

В салоне пахло тёплой резиной. Мы сели рядом над колесом, и на каждом повороте я касалась его плеча. Сначала отодвигалась. На третьем повороте перестала.

Он рассказывал про Женю, своего будущего партнёра по студии: они год искали помещение, потом полгода убеждали друг друга, что найденное им не подходит, и наконец поняли, что просто боятся начинать.

— А заказы вы вдвоём будете принимать? — спросила я.

— Я записываю голос, Женя работает со звуком. А дальше посмотрим, кто ещё присоединится.

— Во сколько обойдётся открытие?

— Дороже, чем мне хотелось бы.

Он посмотрел в окно, и я снова вспомнила цифру в переписке. Все мои спокойные минуты кончались одинаково.

На рынке я купила большой пучок мяты, хотя заваривать её в номере было не в чем, кроме стакана для зубных щёток. Роман держал пакет, пока я выбирала помидоры.

— Маленькие сладкие, — убеждала продавщица. — Для вас уступлю.

— Это потому, что вы видели, сколько я отдала за мяту?

— Это потому, что пятница. В субботу я злее.

Роман рассмеялся у меня над ухом. Я обернулась и оказалась так близко, что заметила светлую точку в его радужке. Он перестал улыбаться раньше меня.

Продавщица кашлянула.

— Пакет-то заберите, молодые люди.

Я взяла помидоры. От «молодых людей» почему-то хотелось смеяться ещё сильнее.

Книжный оказался закрыт. На двери висел листок «Буду после двух», а ниже другим почерком было приписано: «Если автобус придёт». Мы устроились в кафе напротив, взяли кофе и стали смотреть, как возле магазина спорят два человека с лестницей.

Никто из нас не фотографировал происходящее. Я это заметила с запоздалым удивлением: целое утро мне не хотелось ничего доказывать Денису.

— Можно задать плохой вопрос? — спросил Роман.

— Ты сначала задай. Я оценю.

— Почему ты редактируешь чужие экскурсии, если хочешь делать свои?

Я завернула бумажную салфетку вокруг горячей чашки.

— Потому что чужие оплачивают. И это я умею.

— А своё?

— Своё могут не взять. Тогда будет ясно, что отказали именно мне.

Он подождал. Я сама услышала, как глупо это звучит, но дополнять объяснение не захотела.

— У меня на пробах бывает то же самое, — сказал он. — Когда дают читать роль, которую я никогда не получу. Обычно заранее знаю, но всё равно прихожу.

— Почему заранее знаешь?

— Нужен другой типаж. Другой возраст. Иногда уже нужен конкретный человек, а пробы идут для порядка. А иногда я просто плохо играю. Это тоже случается.

Он сказал последнее быстро и посмотрел на спор у магазина. Я могла ответить, что не верю. Похвалить голос, улыбку, его манеру держать чашку. Но он только что подарил мне возможность не быть лучшей на свете, и хотелось ответить тем же.

— У меня есть экскурсия, после которой я полгода не подходила к теме архитектуры, — сказала я. — Я написала «выступающий ризалит». Три раза. И получила за это деньги.

— Не знаю, что такое ризалит, но он явно заслужил, чтобы его выгнали.

Я расхохоталась. Мужчина за соседним столом неодобрительно поправил газету, и это рассмешило меня ещё сильнее.