На обратном пути я споткнулась о корень. Он поймал меня за предплечье и сразу отпустил, когда я выровнялась. Через тонкую ткань остались тепло и ощущение его пальцев. Я всю дорогу зачем-то поправляла рукав.

— Вы хорошо разговариваете с людьми, — сказал он.

Я хотела ответить колкостью, но после разговора у дачи это было бы несправедливо. Поблагодарила и спросила, где сворачивать к корпусу.

Вечером я не пошла в ресторан. Я перечитала замечания музейной кураторки: вступление слишком официальное, хочется услышать в нём меня. Я открыла микрофон и заговорила голосом женщины, объявляющей эвакуацию в торговом центре.

«Этот дом хранит множество историй…»

Стереть.

«Мы редко задумываемся…»

Господи, я сама вырезала «мы редко задумываемся» из чужих текстов лет пятнадцать.

Я положила голову на скрещённые руки. В дверь постучали.

Роман стоял в коридоре с бумажным пакетом.

— Вы не пришли. Я подумал, может, работаете. Тут сыр и хлеб. Если вы уже ели, у меня будет странный поздний ужин.

Я не открыла дверь шире.

— А если я не хотела вас видеть?

— Тогда оставлю пакет у двери.

— Не надо у двери. Я не кот.

Он протянул пакет. На дне лежало яблоко, маленькое, с матовым боком.

— Надеюсь, это не с той дачи.

— Купил в магазине. Картошку вам приносить побоялся.

Я прижала пакет к груди.

— Спасибо.

Он ушёл, так и не предложив зайти. Я стояла в открытой двери ещё несколько секунд, потом закрыла её ногой.

После одиннадцати он написал: «Получилось с работой?»

У меня не получилось. Вместо ответа я наговорила ему сообщение — короткое, про то, как ненавижу собственный голос в записи. Он ответил, что к этому почти все привыкают, если перестают слушать себя как подсудимого.

Я хотела возразить. Нажала на микрофон и вдруг сказала совсем другое:

«Я сегодня поняла, что не знаю, как разговаривать, когда меня не перебивают. Начинаю торопиться. Всё время хочется успеть, пока человеку не надоело. Глупо, да? Мне сорок один год, а я радуюсь, что мне дали закончить предложение. Только не надо сейчас говорить, что я замечательная. Я не смогу это слушать».

Я отправила сообщение и сразу положила телефон экраном вниз.

До этого момента всё можно было считать опытом над нанятым актёром. Здесь никакого опыта не было. Я лежала в чужой кровати, ела сыр из пакета и ждала, что мне ответит мужчина, которому мой муж перевёл деньги.

Роман написал: «Не буду. Расскажете завтра про свой выпуск?»

Я ответила: «Да».

Утром Денис прислал ссылку на квартиру. Я открыла её ещё в постели и несколько секунд не могла понять, что именно он предлагает. Сдать нашу? Купить новую? На фотографиях была спальня с огромным изголовьем и кухня, на которой всё блестело.

«Посмотри. Мы когда-то говорили про этот район. Можно начать заново».

Я перечитала сообщение. Разговор о переезде действительно был — три года назад, когда Ася только собиралась уезжать учиться. Тогда Денис сказал, что менять квартиру слишком хлопотно, а я согласилась. Теперь хлопоты почему-то стали допустимыми.

Я увеличила фотографию кухни. Там не было места для моего рабочего стола. Я знала, что муж ответил бы: ноутбук можно поставить где угодно. Раньше мне казалось, что он хвалит мою неприхотливость.

«Я не выбираю нам квартиру», — написала я.

Ответ пришёл быстро:

«Это предложение, Оль. Не обязательно сразу отказываться».

Я отложила телефон. Через минуту взяла снова и открыла чат с Романом. Накануне я рассказала ему то, чего не смогла бы произнести Денису без страха услышать возражение. Сейчас его короткое «Расскажете завтра?» выглядело слишком скромно рядом с блестящей кухней, но мне хотелось ответить именно на него.

До завтрака я записала два вступления. Оба звучали плохо, хотя по-разному. В первом я старалась быть умнее себя, во втором — уютнее. Когда поняла, что улыбаюсь микрофону, как ведущая детской передачи, выключила запись и пошла умываться.

Роман сидел за столом один. Цветов не было. Он поднял взгляд от телефона и спросил, можно ли составить мне компанию. Я ответила, что компания уже заняла стол.

— Тогда можете составить её мне, — предложил он.

Я села. На его тарелке лежал омлет, который он явно забыл съесть.

— Плохие новости из студии?

— Долгие. Иногда это хуже.

Он убрал телефон. Я предложила не убирать, если разговор важный. Он сказал, что важный, но сейчас ничего не изменится от того, что он будет смотреть на экран каждые десять секунд.

Я достала наушники.

— Послушаете? Только честно.

Он задержал на мне взгляд, и я поспешила добавить:

— Вступление. Не всё.

Роман надел один наушник. Я видела, как он слушает, и заранее приготовилась объяснять, что это проба, запись сделана в номере, а настоящая интонация будет потом. Он снял наушник до конца.

— Вы читаете для директора?

— Для посетителя.

— Тогда почему вы его отчитываете?

Я забрала наушник.

— Спасибо за честность.

— Вы спросили.

— Я думала, там другие недостатки.

Он улыбнулся уголком рта.

— Они тоже есть.

Я хотела обидеться, но не выдержала. Мы рассмеялись, и он попросил дать второй вариант. Этот дослушал целиком.

— Тут лучше. Только зачем вы всё время говорите «мы»?

— Это обычное вступление.

— Вы же рассказываете, что сами услышали. «Я пришла в библиотеку, а он принёс коробку». Почему нельзя так?

— Потому что посетителю неинтересно, куда я пришла.

— Мне вчера было интересно.

Я опустила глаза. Он говорил о работе, а я услышала нечто совершенно другое. Стало страшно, что он заметит.

— Вы вежливый, — сказала я.

— Вчера вы говорили обратное.

Он придвинул мне солонку, которую я уже минуту искала рукой, глядя на экран. На этот раз я взяла её, не занося движение в список приёмов.

После завтрака мы вышли на берег. Я хотела попросить его послушать третью запись и понимала, что начинаю злоупотреблять случаем. Он первым спросил, какой у меня план на утро.

— Не работать хотя бы час.

— Звучит рискованно.

Мы остановились возле проката. Велосипеды стояли в ряд, слишком высокие на первый взгляд. Я вспомнила, как любила ездить одна по посёлку, когда Ася засыпала после обеда. У меня было сорок минут, иногда час. Денис оставался с дочерью, а я возвращалась с тёплым хлебом, который покупала только ради оправдания поездки.

— Давайте возьмём, — сказала я.

Роман посмотрел на меня, потом на велосипеды.

— Вы уверены?

— Вот эту фразу не надо.

Он поднял ладони.

— Хорошо. Я не уверен за себя. Последний раз катался, когда колени ещё не обсуждали со мной погоду.

Работник проката выдал нам шлемы. Я долго не могла застегнуть ремешок под подбородком. Роман сделал движение помочь, но остановился.

— Можно?

Я кивнула. Он встал ближе. Его пальцы коснулись кожи возле уха, и я перестала слышать объяснения работника про передачу скоростей. Роман подтянул ремешок, спросил, не давит ли. Я мотнула головой слишком резко и едва не ударила его шлемом.

— Теперь точно защищены, — сказал он, отступая.

Я поправила волосы. Мне захотелось снять шлем, проверить, как я выгляжу, потом стало смешно от этого желания. Мужчина видел, как я злюсь из-за цветов, проигрываю викторину и пытаюсь спорить с чужим сыном. Причёска вряд ли могла существенно ухудшить впечатление.

Мы вывели велосипеды на дорожку. Через пять минут выяснилось, что я почти разучилась ездить.

— Не смотрите на меня, — попросила я, объезжая клумбу в третий раз.

Роман опирался на руль своего велосипеда.

— Я бы рад, но вы занимаете весь доступный маршрут.

— Мне надо почувствовать равновесие.

— Клумба тоже начинает волноваться.

Я фыркнула и поехала прямо. Он догнал меня не сразу, позволил самой доехать до ворот. Дальше дорога стала пологой, колёса шуршали по пыли, и я вдруг вспомнила, как это приятно: двигаться быстрее собственного шага без машины и без спешки.