Мы пришли вторыми. Призом был большой пакет местного печенья. Нина разделила его на четыре части, хотя Андрей уверял, что семье положена двойная порция без дополнительных пакетов. Мы смеялись, собирая крошки салфетками.

Когда они ушли, Роман помог девушке в поло собрать листы с нашего стола. Я ждала у выхода. Можно было подняться к себе, но тогда его последними словами ко мне осталось бы замечание, а мне хотелось исправить впечатление. Это желание бесило сильнее, чем сама ссора.

— Я не думала про остальных, — сказала я, когда он подошёл.

Роман остановился.

— Я понял.

— Иногда мне хочется сделать что-нибудь неприятное. Сегодня выбрала вас.

Он посмотрел через моё плечо на опустевшую веранду. Я почти сказала, что причина у меня есть, и он её знает. Приготовленная речь лежала совсем близко. Достаточно назвать мужа.

— Я тоже вёл себя так себе, — ответил он. — Вечно кажется, что если знаю ответ, обязан перекричать всех, кто его не знает.

— Вы не кричали.

— Хуже. Вежливо объяснял, что вы все мешаете.

Я улыбнулась. Роман не воспользовался этим, чтобы закрыть разговор.

— Только если вам что-то не нравится, говорите мне. Я не угадываю по проигранным баллам.

— Вы считаете, что со мной трудно?

— Мы только сегодня познакомились.

— И уже устали?

Он провёл ладонью по перилам, стряхнул с пальца прилипшую хвоинку.

— Сейчас вы опять хотите, чтобы я оправдывался. Зачем?

У меня не нашлось ответа, который можно было произнести. За его спиной горела дорожка к жилому корпусу, в окнах люди раздвигали шторы. Кто-то выходил с собакой. Для всех остальных это был обычный вечер.

— Плохая привычка, — сказала я наконец.

Роман кивнул. Мы пошли к корпусу, и он впервые не пытался поддержать разговор. Мне пришлось самой спросить, как он стал работать со звуком.

Он ответил не сразу. Потом рассказал про театр, в котором не хватало ставок, про знакомого, попросившего прочитать рекламу шин, про первую студию в комнате над автомойкой. Когда снизу включали оборудование, запись приходилось останавливать. Однажды рекламное агентство похвалило у него особенную хрипотцу, а он просто четыре часа пытался перекричать пылесос.

— Это давно было?

— Достаточно, чтобы я научился спрашивать, что находится за стеной, прежде чем соглашаться на аренду.

— Вы снимаете студию?

— Пока снимаю часы. Хотим с приятелем открыть свою.

Слово «хотим» он произнёс охотнее всего остального. Рассказал про комнату с высоким потолком, где раньше хранили театральные костюмы. Про окно во двор, которое придётся закрыть изнутри. На лестнице остановился, чтобы показать фотографию. В пустом помещении стоял один стул, на стене было светлое пятно от снятого шкафа.

— Вот здесь будет аппаратная, — сказал он, увеличивая снимок двумя пальцами.

Я представила девяносто тысяч, уже лежащие на его счёте. На них можно купить часть стены, стол, время другого человека. Неприятно было видеть, что у этих денег есть назначение, совсем не похожее на карточную игру или бутылку дорогого коньяка.

— Красиво, — сказала я.

— Пока нет. Но можно сделать.

Он убрал телефон. Мы дошли до моего коридора, и я поблагодарила за вечер. Слова прозвучали слишком официально после того, как мы вместе спорили о фильмах и ели печенье из одной салфетки.

— Спокойной ночи, Ольга.

Я уже приложила карту к замку, когда он добавил:

— Я правда не люблю, когда меня проверяют.

Я обернулась. Он стоял на расстоянии двух шагов и смотрел прямо на меня.

— Запомню, — ответила я.

В номере я достала фотографии планшета. На одной из них под сообщением Дениса светилось короткое согласие Романа. Я увеличила его, будто там могла появиться новая строчка, объясняющая, почему человек, согласившийся на такое, имеет право на собственную обиду.

Наутро возле моего места за завтраком стояла ваза с белыми цветами.

— Это вам, — сказал Роман, появившись с тарелкой. — Если не возражаете.

Цветы были хорошие. Свежие, без блёсток и проволочных бабочек. Я представила, как Денис одобряет фотографию: всё по техническому заданию.

— Возражаю.

Он остановился.

Я увидела, как напряглась его рука под тарелкой, и почувствовала почти детскую радость. Наконец получилось. Наконец он не знал, что делать.

— Я вас вчера встретила, — сказала я. — Сегодня цветы. Завтра что, совместная ипотека?

— Завтра могу просто поздороваться.

— Начните сегодня.

Он поставил тарелку на свободный стол, взял вазу и понёс к стойке. Без обиженной спины, без попытки объяснить, что нормальные женщины рады цветам. Поговорил с официанткой, вернулся с пустыми руками.

— Доброе утро, Ольга.

Я смотрела на него снизу вверх. Мне полагалось почувствовать удовлетворение. Вместо этого было неловко перед девушкой, которая теперь пристраивала дорогой букет возле кофемашины.

— Доброе, — ответила я. — Садитесь. Еда остынет.

Он сел за другой стол.

Я ела сырники и злилась. На Дениса, на Романа, на собственное желание позвать его ещё раз, уже нормально.

После завтрака я пошла к реке. На деревянном спуске сидел мальчик лет восьми и ловил сачком пластиковую крышку. Его отец лежал выше на шезлонге с книгой, периодически повторяя «не лезь». Мальчик не лез, поэтому крышка оставалась непойманной.

Я подцепила её длинной веткой. Он принял добычу и побежал к отцу так, будто мы спасли утопающего.

— Вам бы лодкой руководить, — сказал Роман позади меня.

Я повернулась. Он стоял на верхней ступеньке, держа куртку через руку.

— А вам бы предупреждать, когда подходите.

— Я шёл мимо. Если мешаю, уйду.

Слово «уйду» задело сильнее, чем цветы. Я приехала сюда ради встречи, но не предусмотрела, что он может перестать выполнять заказ раньше, чем я выскажусь.

— Не мешаете. С утра я была…

Я замолчала. Извиняться перед человеком, нанятым мужем, казалось нелепым. Но букет пришлось пристраивать официантке. И завтрак я испортила обоим.

— Я могла сказать спокойнее, — закончила я.

Роман спустился на две ступеньки и сел, оставив между нами место.

— Могли. А я мог сначала спросить, нравятся ли вам цветы.

— Нравятся. Но это не означает, что мне нужны любые цветы от любого мужчины.

— Понял.

Мне хотелось, чтобы он начал оправдываться. Так было бы проще произнести подготовленную речь. Он молчал и смотрел, как отец мальчика пытается объяснить, почему найденную крышку не обязательно везти домой.

— У вас дети есть? — спросила я.

— Нет.

— Женаты?

— Разведён. Четыре года.

— Почему?

Он перевёл на меня взгляд.

— Вы всегда так знакомитесь?

— Раньше я знакомилась плохо. Пытаюсь улучшить метод.

Он потёр щёку.

— Мы много времени проводили порознь. Потом поняли, что нам так удобнее. Если спросите у моей бывшей жены, подробностей будет больше и я ей вряд ли понравлюсь.

Это был хороший ответ. Достаточно несовершенный, чтобы поверили. Я занесла его в мысленный список вместе с положением стула.

— А вы? — спросил он.

Я сжала ремешок сумки.

— Собираюсь разводиться. Муж изменил.

Роман перестал тереть щёку. Впервые мне показалось, что неловкость на его лице не предназначена для меня.

— Мне жаль.

— Вы его даже не знаете, — сказала я и посмотрела прямо на него.

Он выдержал взгляд, но ответил не сразу:

— Мне вас жаль в этой ситуации.

— Меня не надо.

Мальчик наверху громко потребовал признать, что крышка принадлежит ему по праву находки. Я вдруг рассмеялась. Слишком резко, почти сердито.

Роман не улыбнулся за компанию.

— Хотите пройтись? — спросила я. — Только без цветов и ресторана. Там за отелем, говорят, есть старые дачи. Я хочу посмотреть.

— Сейчас?

— Через час. Мне нужно отправить рабочий файл.