— Где мой листок?

— Какой?

— В клетку. Здесь лежал.

Я показала пакет. Таня вытащила из него бумаги, перебрала. Лицо у неё стало неподвижным.

— Оля, зачем?

— Я думала, это мусор.

— Тут телефон мастера. Он только по субботам может. Я две недели его ловила.

Она разгладила мокрый край листка. Я вспомнила, что вытирала стол влажной салфеткой и бросила её в тот же пакет.

— Прости. Я хотела помочь.

— Ты могла спросить.

Сказано было устало, без злости. От этого я чуть не заплакала снова.

— Я всё порчу сегодня.

Таня подняла голову.

— Не начинай. Листок испортила. Не всё.

Я стояла с тряпкой в руках. Хотелось сказать, что мне лучше уйти, что не надо было приезжать. Хотелось, чтобы она немедленно возразила, обняла, пообещала, что я могу испортить весь её дом и всё равно останусь желанной гостьей.

Таня села, поднесла бумагу к окну.

— Кажется, восемь. Или три.

Я наклонилась рядом.

— Восемь. Тут нижний кружок.

Мы восстановили номер по продавленному следу ручки. Мастер ответил с первого раза и сказал, что может приехать через сорок минут, если кому-то удобно. Таня посмотрела на меня.

— Мне спать надо.

— Я открою. Что ему показать?

Она объяснила про текущий бачок, показала деньги на холодильнике. Я записала, что спросить, и убрала тряпку.

— Не надо у меня заслуживать диван, — сказала Таня уже у двери спальни. — Он всё равно продавлен. За такое не платят уборкой.

— Я знаю.

— Нет, пока не очень. Я тоже могу сердиться на листок, даже если тебе плохо.

Я кивнула. Она ушла, и я осталась ждать мастера, впервые за утро точно зная, какое дело мне поручили и где оно заканчивается.

Мастер оказался разговорчивым мужчиной с маленьким чемоданчиком. Починил бачок, открыл кран, послушал трубы и спросил, давно ли я здесь живу.

— Временно.

— Все мы временно, — сообщил он и полез за прокладкой.

Я едва не засмеялась. От человека под раковиной это прозвучало убедительнее, чем могло бы прозвучать от кого угодно ещё.

Когда он ушёл, я отправила Тане сообщение, чтобы не будить: «Сделал. Остаток денег на холодильнике. Листки больше не трогаю».

Она ответила из спальни сердитым котом. Я улыбнулась и легла на диван, не снимая носков.

Проснулась от собственного вздрагивания. Мне приснилось, что Роман стоит за дверью и я не могу повернуть ключ. Во сне я хотела впустить его. Это было самым неприятным после пробуждения.

Я потянулась к телефону. Новых сообщений не было. Открыла нашу переписку, дошла до нашего разговора об ужине. Простые слова: время, место, вопрос про помидоры. Я могла бы удалить всё одним нажатием. Тогда не пришлось бы снова видеть, как охотно отвечала.

Вместо этого убрала чат из общего списка, чтобы он не попадался первым. Переписка могла понадобиться. И, если честно, я ещё не была готова от неё избавиться.

Таня проснулась ближе к четырём, сварила кофе. Спросила, хочу ли я пройтись до магазина. Я не хотела ни магазина, ни улицы, но сидеть на диване с телефоном было хуже.

На улице оказалось тепло. У остановки продавали цветы, женщина выбирала два одинаковых букета и объясняла продавцу, что у неё близнецы, нельзя разного размера. Таня купила себе один подсолнух.

— Зачем? — спросила я.

— Хочу.

— В вазу не влезет.

— В ведро влезет.

Мы понесли его вдвоём, потому что стебель оказался длинным. Я чувствовала себя участницей нелепой церемонии, но прохожие смотрели доброжелательно. У дверей магазина Таня вручила мне цветок и пошла за молоком. Я осталась снаружи.

Через стекло видела, как она выбирает йогурт, читает состав, ставит обратно. У неё была своя суббота, которую я заняла слезами, испорченным листком и чужим голосовым. Не вся её жизнь приостанавливалась, пока я пыталась понять свою.

Телефон зазвонил. Лидия Павловна.

Я смотрела на имя дольше, чем следовало. Потом ответила.

— Оля, Денис сказал, ты вернулась. Вы дома?

— Я у Тани.

Свекровь помолчала.

— Понятно. Он опять что-нибудь наговорил?

Я держала подсолнух перед собой, как нелепый щит.

— Мы пока не будем жить вместе.

— Ну, ты не решай сразу. Дома хотя бы отдохни. У Танечки и так…

— У Тани я по приглашению.

Я сказала это резче, чем собиралась. За стеклом подруга махнула пакетом: показывала, что забыла хлеб. Я кивнула, хотя она, наверное, не могла понять зачем.

— Я не в упрёк, — сказала Лидия Павловна. — Просто ты всю неделю неизвестно где, я волнуюсь.

— Я была в гостинице. Денис знает в какой.

— Он сказал, ты встретила знакомого, закрутились какие-то дела. Работа у тебя эта…

Я прикрыла глаза. Муж уже начал рассказывать. Выбрал слова, в которых не было прямой лжи: знакомый, дела, работа. В них я выглядела женщиной, внезапно потерявшей голову от собственного свободного времени.

— Лидия Павловна, я не могу сейчас это обсуждать.

— Хорошо. Но ты хотя бы Асе позвони. Ей тоже нелегко.

— Позвоню.

Я закончила разговор раньше, чем она успела добавить что-нибудь про семью. Таня вышла с пакетом, посмотрела на меня.

— Кто?

— Его мама.

— Ясно. Цветок не задуши, он за нас.

Я разжала пальцы. На стебле осталась влажная полоска.

Мы пошли домой. Я несла молоко, Таня — подсолнух. У подъезда я остановилась и набрала Асю. Не приготовила речь, не стала сначала спрашивать, что ей сказал отец.

— Я вернулась, — сказала я. — Живу пока у Тани. Хочу тебя увидеть, если сегодня можешь.

Дочь ответила не сразу.

— Могу вечером.

— Я буду ждать.

Мне хотелось добавить десять объяснений, почему всё получилось именно так. Я удержалась только потому, что Таня открывала дверь и мне нужно было подхватить пакет.

Дома мы поставили подсолнух в ведро. Он выглядел вызывающе весёлым среди обуви в коридоре. Когда позвонила Ася и сказала, что уже подъезжает, я поймала себя на том, что поправляю цветок, будто именно от него зависело, сумеем ли мы поговорить.

Ася приехала вечером. С порога бросила рюкзак, обняла меня, потом отстранилась и внимательно посмотрела на лицо.

— Ты похудела.

— Я неделю нормально не ела.

— Зачем ты так?

Она сказала это почти сердито, и я узнала собственную интонацию из всех её простуд.

Мы остались в комнате вдвоём. Таня ушла в магазин, хотя хлеба у неё было достаточно.

Я рассказала дочери про заказ. Без суммы, без содержания личного голосового. Ася сидела на раскладном диване, обхватив колени, и всё ниже опускала голову.

— Папа? — переспросила она.

— Да.

— Не верю.

Мне стало больно. Я полезла за телефоном.

— У меня есть переписка.

— Мам, я не про то, что ты врёшь. Я просто… Папа?

Я убрала телефон.

Ася встала, прошла до окна, вернулась. Подняла рюкзак, поставила на стул. Потом снова села.

— И этот мужчина согласился?

— Да.

— А ты знала?

Я кивнула.

— До поездки?

— Да.

Она посмотрела на меня так, как я когда-то смотрела на неё после сломанного школьного окна: с ужасом от чужой добровольной глупости.

— Зачем ты туда поехала?

— Хотела его увидеть. Думала, выскажу всё в лицо.

— И тогда, при встрече, высказала?

Я покачала головой. Ася отвернулась.

Мне захотелось объяснить всё точнее. Рассказать про цветы, про то, как легко было держаться сверху, пока я не увидела настоящего человека. Выровнять историю, чтобы она поняла.

— Я соберу переписку по порядку, — сказала я. — Если ты поможешь сделать короткое видео, бабушка увидит…

— Нет.

Ася сказала это громко. Я замолчала.

— Я не буду монтировать, как папа заказал тебе любовника.

— Он мне не любовник.

— Я не про слово!

Она вскочила. Я тоже поднялась, но дочь выставила ладонь.

— Пожалуйста, не надо сейчас. Он мне звонил. Говорил, что ты увлеклась кем-то на отдыхе. Я сказала, что не хочу слушать. Теперь ты предлагаешь мне делать доказательства. Я вообще-то ваша дочь.