— Оля, — сказала свекровь, — ты почему раньше не рассказала?

Я посмотрела на её руки. Карандаш лежал рядом с записной книжкой, она всё время поворачивала его на столе.

— Стыдно было.

— Тебе?

— Да. Что со мной можно так. Что я знала и всё равно…

Я остановилась. Не хотела произносить за столом, чего мне хотелось от Романа. Не потому, что снова скрывала свою роль: я уже рассказала достаточно. Просто это оставалось моим.

Лидия Павловна кивнула и не потребовала закончить.

— Мне надо было спросить тебя, — сказала она. — Я всё ждала, что Денис объяснит.

Муж передвинул чашку, которая стояла перед ним пустой с самого начала.

— Я объяснял. Ты не хочешь слышать.

— Сегодня я услышала.

Она произнесла это без нажима, и Денис наконец замолчал.

Сергей спросил Романа, вернул ли он всё. Тот достал телефон, предложил показать подтверждения. Я сказала, что видела их. Мне не хотелось, чтобы этот разговор превратился в проверку банковских переводов, где завершённый расчёт будет выглядеть исправленным поступком.

— Значит, между вами больше ничего? — спросила Лидия Павловна.

Я не сразу поняла, кого она имеет в виду. Денис ответил раньше:

— Он всё вернул. Да. Можете успокоиться.

Роман убрал телефон.

— Я больше не буду брать у Дениса работу, — сказал он. — И не буду обсуждать с ним Ольгу.

— Да кому ты нужен, — бросил муж.

Я посмотрела на Романа. Он никак не отреагировал на оскорбление, но в скуле дёрнулась мышца. Мне хотелось, чтобы он ответил так, как умел за игровым столом. Оставил Дениса без последней фразы. Тогда я могла бы почувствовать, что кто-то защитил меня по-настоящему.

Роман не стал. Просто сказал, что готов подтвердить переписку тем родственникам, кому она уже отправлена, если возникнет вопрос о её подлинности. Не предлагал выступить перед всем миром. Не превращал признание в сцену, на которой снова будет лучше других.

Лидия Павловна спросила меня, хочу ли я что-нибудь добавить.

Я посмотрела на мужа. Он сидел, отвернувшись к плите. На этом месте я когда-то объясняла ему, как Ася ухитрилась засунуть горошину в нос. Мы смеялись потом, когда всё уже закончилось. Сейчас мне было больно помнить, что смешно было именно с ним.

— Я не прошу вас выбирать, кого приглашать домой, — сказала я. — Он ваш сын. Но не говорите мне больше, что нужно попробовать ради того, что было хорошего.

Свекровь кивнула.

Денис повернулся ко мне.

— А ты это хорошее вообще помнишь?

— Помню. Поэтому так долго сидела и ждала, что ты сам остановишься.

Он хотел возразить, но я подняла ладонь.

— Я не хочу ещё раз по кругу.

Лидия Павловна закрыла записную книжку. Я посмотрела на часы: скоро должны были приехать остальные.

Сестра Лидии Павловны позвонила в дверь раньше условленного времени. Принесла салат и, увидев нас на кухне, сразу всё поняла по лицам.

— Ну что, разобрались? — спросила она, снимая крышку с контейнера. — Оля, ты тоже, конечно, хороша. Зачем ехать, если знала? Я этого не понимаю.

Я открыла рот.

На телефоне у меня была полная переписка. Можно было показать ещё. Объяснить, как меня унизило обрезанное фото, как я хотела вернуть себе право смеяться. Можно было добиться хотя бы от одного человека в этой комнате полного, безоговорочного согласия.

Я посмотрела на праздничные тарелки, сложенные на холодильнике. На жёлтые розы, которые Лидия Павловна всё ещё не поставила в воду.

— Я и сама не всем в этой поездке горжусь, — сказала я. — Но больше разбирать её за столом не буду.

— Мы же по-семейному…

— Я услышала ваше мнение.

Я поднялась и взяла со стола букет.

— Где у вас ваза?

Лидия Павловна указала на верхнюю полку. Я достала вазу, наполнила водой. Роман встал следом.

— Я пойду. С днём рождения, Лидия Павловна. Простите, что вам пришлось всё это выслушать.

Она кивнула. Не простила его, не назвала хорошим человеком, не предложила остаться к ужину.

Я вышла проводить.

У лифта Роман застегнул часы, которые снимал, чтобы поправить пластырь.

— Спасибо, что пришёл, — сказала я.

— Я должен был подтвердить.

— Про запись Тане… Мне стыдно. Я хотела сделать тебя смешным, чтобы самой не чувствовать себя жалкой. Это не оправдание.

Он посмотрел на меня. Близко, впервые за этот день без посторонних.

— Я понимаю, почему ты злилась. Но услышать было тяжело.

— Знаю.

— Нет. Думаю, каждый из нас теперь знает только свою часть.

Я кивнула. Он не торопился нажимать кнопку лифта, и я почти попросила его остаться. Потом увидела, как он устал.

— Я не буду тебе писать какое-то время, — сказал он. — Не в наказание. Мне нужно перестать ждать от тебя решения каждый час.

— Хорошо.

Лифт приехал. Роман вошёл, обернулся, будто хотел ещё что-то сказать, но только кивнул.

Я вернулась на кухню. Лидия Павловна резала хлеб.

— Останешься? — спросила она.

— До Асиного приезда. А потом посмотрю.

Она подвинула мне доску с огурцами. Я взяла нож. Работать руками было легче, чем стоять посреди комнаты.

Когда приехала дочь, я вышла встретить её сама. Она обняла бабушку, отдала подарок, затем спросила меня шёпотом:

— Всё?

— Да, — ответила я. — Сегодня всё.

Денис сел рядом с братом, Ася — с бабушкой. За праздничным столом рядом со мной оставался пустой стул. Я не пересаживалась, чтобы скрыть его.

Ася незаметно подвинула ко мне хлеб. Я взяла кусок и только тогда поняла, что почти ничего не ела с утра. За столом говорили о ремонте у Сергея, о новом лифте, о том, что в магазине перестали продавать хороший творог. Лидия Павловна отвечала рассеянно, но постепенно включилась в разговор и даже поспорила с сестрой о рецепте пирога.

Я сидела и училась не ждать, что каждая пауза сейчас обернётся вопросом ко мне. Несколько раз Денис ловил мой взгляд. Я отводила глаза, когда не хотела говорить, и не объясняла почему.

Когда принесли торт, Ася помогла бабушке распаковать лампу. Денис нашёл розетку и включил. Свет лёг на стол ровно, без мерцания. Лидия Павловна улыбнулась внучке, потом мне, и я впервые за день увидела в её улыбке не тревогу.

— Спасибо, — сказала она. — Буду альбом разбирать.

Ася показала крупную кнопку. Свекровь нажала её несколько раз, проверяя, и засмеялась, когда свет погас посреди тоста Сергея. Все тоже засмеялись. Я поймала себя на том, что могу смеяться вместе с ними и всё равно не возвращаться к мужу.

Мы с дочерью уехали раньше остальных. Лидия Павловна проводила до лифта, сунула мне контейнер с тортом и обняла. Я держала его одной рукой, другой обнимала её, как десятки раз прежде, но не могла перестать плакать. Слёзы пришли тихо, без предупреждения.

— Оля, — сказала она, — я не знаю, как теперь.

— Я тоже.

Она погладила меня по спине и отпустила. Не сказала, что всё будет как раньше. За это я была ей благодарна сильнее, чем за торт.

На улице Ася спросила, поедем ли ко мне. Я согласилась. Мы зашли в магазин за молоком, потом в автобусе она уснула у меня на плече. Мне пришлось держать и контейнер, и её рюкзак, но я не стала будить.

Дома я заварила чай. Ася осмотрела комнату, заметила стул в углу и спросила, удобно ли работать. Я сказала, что терпимо. Она передвинула лампу и села на кровать, поджав ноги.

— Он ушёл до меня? — спросила она.

Я поняла, о ком речь.

— Да.

— Ты его ещё увидишь?

Я посмотрела в чашку.

— Не знаю.

Дочь молчала. Потом сказала:

— Я не могу сейчас хотеть, чтобы у вас получилось. Прости.

У меня сжалось горло.

— Не надо извиняться.

— Но я хочу, чтобы ты была нормальная. Ну, не… Ты понимаешь. Чтобы не сидела так всё время.

— Понимаю.