— Ты рассказал про деньги?

— Маме незачем знать всё подряд.

Я открыла семейный чат. Между фотографией будущего торта и вопросом о складных стульях лежало Денисово сообщение.

«Родные, очень прошу в воскресенье не обсуждать нас с Олей. Мы оба наделали ошибок. У Оли на отдыхе появился человек, это больно, но я уважаю её выбор. Виноватых искать не будем. Давайте просто порадуем маму».

Под сообщением стояло сердечко от его тёти.

Я прочла текст вслух. Денис молчал в трубке.

— Ты узнал о моём знакомстве раньше меня, — сказала я. — Когда переводил аванс.

— Ты знала, кто он, и всё равно поехала. Так что не надо теперь изображать случайную жертву. Если начнёшь, я расскажу это тоже.

На этот раз мне не захотелось спорить.

— Расскажи, — ответила я.

Он, кажется, не понял.

— Оль…

— Расскажи всё. Только не забудь начало.

Я отключила звонок.

В субботу Таня привезла мне оставшуюся коробку и маленькую сковороду. Хозяйка сдавала комнату с правом пользоваться кухней, но посуду держала за стеклом так, что я каждый раз чувствовала себя музейной воровкой.

— Теперь можешь жарить яйцо независимо от международной обстановки, — сказала Таня.

Я поставила сковороду на стол. Она была красная снаружи, дешёвая и новая. Я вдруг чуть не заплакала.

— Спасибо.

— Да перестань. Я себе такую же взяла, они по акции.

Мы поели бутерброды. Я рассказала про семейный чат и показала фильм.

Таня досмотрела молча. Потом отодвинула ноутбук.

— И чего ты хочешь после этого?

— Чтобы знали.

— А после того, как узнают?

— Не говорили, что я разрушила семью из-за курортного романа.

— А если всё равно скажут?

Я разгладила бумажную обёртку от масла.

— Значит, скажут.

— Ты сейчас не так думаешь.

Я бросила обёртку в пакет.

— А ты бы молчала?

— Нет. Я бы отправила переписку и написала, что произошло. Без кино.

— Я умею делать кино.

— Вот в этом и проблема.

Я подняла на неё глаза. Таня сидела усталая, в кофте с вытянутым воротом. У неё не было готового совета, как мне жить. Она просто не хотела ещё раз подогревать мне суп после чужой игры, в которую я теперь добавила собственные правила.

— Ты не против, если я покажу моё сообщение тебе? — спросила я.

— Кому?

— Тем же людям. Без твоих ответов.

— Оно твоё. Но зачем?

Я открыла запись.

Таня послушала начало и потянулась выключить.

— Я помню. Ты была в бешенстве.

— Это тоже была я.

Она посмотрела на меня, потом кивнула.

— Только Асю не заставляй всё это смотреть.

После её ухода я написала дочери. Предупредила, что отвечу в семейном чате, где отец уже изложил свою версию. Попросила не открывать вложение, если она не хочет. Не просила поддержать, переслать или объяснить бабушке.

Ася ответила: «Спасибо, что предупредила. Я пока выключу чат».

Я написала: «Хорошо» — и не добавила ничего.

Затем разобрала фильм. Убрала музыку, титры, переходы. Оставила снимки переписки отдельными файлами. Вместо закадрового текста набрала несколько абзацев: когда узнала об измене, когда решила развестись, когда увидела заказ. Без эпитетов и предположений о том, кто чего чувствовал.

На фразе «Я поехала, чтобы сказать Роману всё в лицо» остановилась.

Дописала: «Но не сказала. Стала проверять его, намеренно ставила в неловкое положение. Отправила Денису фотографию, чтобы вызвать ревность. Потом привязалась к Роману и продолжала скрывать, что знаю о деньгах».

Я перечитала. Теперь мне совсем не хотелось нажимать «отправить».

Можно было оставить только доказательства заказа. Их хватало, чтобы ответить Денису. Моё злое голосовое не меняло ни даты измены, ни суммы перевода. Никто не требовал от меня выворачивать себя до последней неприятной детали.

Но Роман оставался единственным участником этой истории, который ещё не знал, как я говорила о нём за спиной. Я собиралась требовать от него честности и одновременно сохранить себе красивую версию.

Я открыла его чат.

«Я убрала твою личную запись. Переписку о заказе отправлю родственникам. Есть ещё моё сообщение подруге. Я написала его в среду, уже после того, как услышала, что ты отказался уезжать. В нём я говорю о тебе гадости. Ты должен услышать от меня».

Я приложила голосовое и не стала объяснять его болью.

В семейном чате оставила текст, снимки и ту же запись, предварив её одной фразой: «Я тоже участвовала в игре, которую сейчас описываю».

Ладони вспотели. Я представила воскресный стол, Лидию Павловну, Асю, которая может вообще не приехать. Представила, как Роман услышит мой смех. Тогда, в пятницу у окна, я хотела, чтобы он поцеловал меня; здесь сама давала ему причину больше никогда не захотеть.

Я ещё могла удалить вложение.

Сначала отправила Роману.

Потом — семье.

Возле сообщения, отправленного Роману, почти сразу появилась отметка о прочтении. Я сидела, глядя в экран, и знала, какие слова он сейчас слышит:

«Наверное, рассчитывает, что доплачу».

Первым позвонил Денис. Я сбросила. Потом ещё раз. На третий написала: «Отвечай в том же чате, где начал».

Он ответил там через семь минут.

«Я не собираюсь устраивать публичное выяснение отношений. Всё уже сказано. Очень жаль, что это пришлось на мамин праздник».

Сестра Лидии Павловны написала: «Оля, можно же было лично». Брат Дениса, Сергей, спросил только: «Ден, перевод твой?»

Ответа не было.

Я сидела на кровати, обняв колени, и ждала совсем другого чата.

Роман прочитал. Не написал ничего.

К десяти вечера у меня разболелась голова. Я убрала телефон под подушку, потом вытащила: боялась пропустить звонок, на который не знала, как отвечать.

Лидия Павловна позвонила сама.

— Я всё прочитала, — сказала она. — Послушала тоже. Не знаю пока, что тебе сказать.

— Не нужно сейчас.

— Нужно. Я хотела, чтобы вы помирились. Думала, он натворил глупостей, ты сердишься. Я не знала, что он…

Она не закончила. Я слышала, как тикают её кухонные часы: слишком громко, мы много раз собирались поменять механизм.

— Можно завтра прийти раньше? — спросила я. — Без всех. Если вы не хотите меня видеть, я пойму.

— Приходи к двум. Дениса я тоже позову. Мне нужно спросить его самой.

Мне стало холодно.

— Я не хочу ещё одного суда.

— Я тоже. Но сын мой, и вопросы у меня есть.

После звонка я написала Асе, что буду у бабушки днём, а она может приезжать к ужину. Дочь ответила: «Так лучше».

Роман написал в половине одиннадцатого.

«Я услышал. Мне больно это слушать. Сейчас не смогу говорить о нас. Но если Денис будет отрицать заказ перед родственниками, я подтвержу лично. Тебе не нужно защищать мою репутацию».

Я перечитала слово «нас» несколько раз, прежде чем разрешила себе ответить.

«Завтра в два у его матери. Я спрошу, согласна ли она. Не хочу приводить тебя без предупреждения».

Лидия Павловна после короткого молчания разрешила. Я отправила адрес. Роман написал: «Буду».

Больше в ту ночь я ничего не получила.

Я легла, не выключая лампу. На экране светилась карта с домом Лидии Павловны, которую я отправила Роману. Он мог отказаться. Мог написать утром, что передумал. Я перебирала эти возможности и ловила себя на том, что каждая страшнее самого разговора.

Около полуночи позвонила Ася. Я ответила сразу, приготовившись оправдываться. Дочь спросила, сплю ли я, и долго молчала после моего «нет».

— Я не стала слушать запись, — сказала она наконец.

— Хорошо.

— Текст прочитала. Хватило.

Я сидела на кровати, прижав одеяло к животу. В её голосе не было ни осуждения, ни попытки меня спасти, и я не знала, что с этим делать.

— Папа мне написал, что ты всё выложила, — продолжила Ася. — Я сказала, что видела предупреждение.