— Сейчас — да.

Я отвернулась от окна. Он мог бы промолчать, разрешить, принять это как наказание. Какая-то часть меня именно этого и ждала. Чтобы стало поровну.

— Хорошо, — сказала я. — Уберу.

— Спасибо.

— Не благодари пока. Я очень злюсь.

— Я слышу.

Мне захотелось бросить телефон. Вместо этого я спросила:

— А если я всё равно покажу?

Он ответил не сразу.

— Я не могу тебе помешать. Но это будет твоё решение, не моё согласие.

Я села на кровать. Подо мной хрустнул пакет с новыми полотенцами, который я так и не разобрала.

— Ты больше ничего не хочешь сказать о фильме?

— Хочу. Ты оставила там только те свои слова, где тебе больно. Я не прошу делать меня лучше. Просто… Ты ведь знала с самого начала.

Я положила ладонь на лоб.

— Я написала это в начале.

— Одной строкой. А дальше выглядит так, будто ты всё время ждала честного знакомства.

Я не ответила.

Роман тихо произнёс моё имя.

— Не надо, — сказала я. — Я услышала.

После разговора с Романом я не смогла сразу открыть монтаж. Встала, надела куртку и вышла на улицу без сумки. Ключ забыла, вернулась, разбудила Веру звонком. Она открыла с таким лицом, что пришлось извиниться дважды.

Во дворе пахло пылью после полива. Я села на скамейку у детской площадки и стала перечитывать сообщения. Роман разрешал показать всё о заказе. Не пытался стереть свою роль, не просил защитить его перед родственниками. Он отказал в одном: не отдавать на просмотр то, что сказал мне одному человеку.

Я могла выполнить просьбу за минуту. Вместо этого сидела и злилась, потому что без его голоса мой фильм становился менее убедительным. С усталым признанием о пробах Роман был человеком, который оступился. Без него оставался мужчиной, взявшим деньги. Мне хотелось, чтобы семья увидела сразу оба лица, и только теперь я заметила, для кого стараюсь.

Я открыла чат Тани, набрала: «Он запретил использовать голосовое». Посмотрела на слово «запретил» и стерла. Он не запрещал мне весь фильм. Я сама хотела рассказать подруге так, чтобы она сначала рассердилась вместе со мной.

Телефон зазвонил. Ася спрашивала, могу ли завтра забрать её заказ из пункта выдачи: он рядом с моей старой квартирой, а сама она уезжала на съёмку.

— Могу, — сказала я.

— Если неудобно, я переоформлю.

— Удобно. Что там?

— Отражатель. Не пугайся, он как руль, только больше.

Я представила себя в автобусе с огромным кругом и засмеялась. Дочь тоже. Несколько минут мы обсуждали только её съёмку, потом Ася спросила, как моя выставка. Я рассказала про фотографии Ларисы. Про фильм для семьи не сказала ничего.

После звонка я пошла домой. Вера оставила дверь незапертой на нижний замок, чтобы я больше не звонила. Я повернула ключ, вошла тихо и села за ноутбук.

Наутро отражатель действительно оказался огромным. В сложенном виде он помещался в круглый чехол, но ремень был короткий, и нести приходилось под мышкой. Я стояла на остановке, когда рядом притормозила машина Дениса.

Он опустил стекло.

— Садись. Ася сказала, что ты забираешь.

Я посмотрела на чехол. Автобус должен был прийти через двенадцать минут.

— Мне в другую сторону, — ответила я.

— Отвезу, куда нужно.

Мне надоело отказываться от каждого простого предложения, будто согласие на поездку равнялось возвращению домой. Я открыла заднюю дверь, положила отражатель на сиденье и села рядом с ним. Денис посмотрел в зеркало, но ничего не сказал.

— К музею, — попросила я. — Дальше сама.

Он кивнул. В машине всё было знакомо, даже пустая обёртка возле рычага. Я держала ладони на коленях и ждала, когда станет больно. Стало, но не сразу: сначала я заметила, что он сменил ароматизатор.

— Мама просила помочь с альбомом? — спросил он.

— Да.

— Спасибо, что приехала.

Я посмотрела на его затылок. Раньше я бы ответила, что не за что, это же мама. Сейчас просто кивнула, хотя он мог не увидеть.

На светофоре Денис повернулся.

— Ты собираешься что-то показывать в воскресенье?

Я не стала спрашивать, кто ему сказал. Может быть, он догадался. Может быть, мать передала мой тон. Источник сейчас ничего не менял.

— Я собираюсь объяснить, что произошло.

— Ты уже объяснила всем, кто хотел слушать.

— Ты тоже.

Он повернулся обратно. Светофор сменился, машина за ним посигналила.

— Я не хочу, чтобы мама смотрела на меня так, — сказал он после поворота.

— Как?

— Как ты сейчас.

Я смотрела на дорогу сбоку, почти не видя домов. Он наконец сказал то, чего боялся. Не скандала, не испорченного ужина. Чужого взгляда, в котором привычные объяснения больше не помогают.

Мне стало его жалко, и я рассердилась на себя за это, но не стала превращать жалость в обещание.

— Я не буду приносить это за праздничный стол без предупреждения, — сказала я. — Но врать ради того, чтобы ей было легче, тоже не буду.

Денис сжал руль.

— Ты думаешь, после этого тебе станет лучше?

— Не знаю.

— Тогда зачем?

Я посмотрела в зеркало. Он ловил мой взгляд.

— Потому что ты продолжаешь говорить, что я ушла к другому.

Он ничего не ответил. У музея я забрала отражатель и поблагодарила за поездку. Асе написала, что верну его вечером. Денис не вышел из машины.

Мне было непривычно уйти после разговора, который не закончился ни примирением, ни взрывом. Я поставила чехол на ступеньку, поправила ремень и пошла внутрь.

Ирина попросила помочь разместить временные подписи. Я сняла куртку, взяла малярную ленту и почти час прикладывала бумажки к стенам вместе с Павлом. Он всё время опускал их ниже, чем мне хотелось.

— Мы не все такие высокие, — объяснял он. — И читать будут не с лестницы.

Я уступала, потом опять забывала и приклеивала следующую слишком высоко. Павел молча переставлял. Под конец мы оба смеялись. В этом споре не было ничего, что требовало бы доказывать мою ценность как человека.

На выходе я увидела своё имя на черновой табличке. Ирина вписала его обычным шрифтом под названием проекта. Ни большой фотографии, ни слова «авторская» в трёх местах. Просто имя.

Я сфотографировала табличку для себя. Подумала отправить Роману, но передумала. Сейчас любой такой жест стал бы просьбой подтвердить, что между нами ещё что-то возможно. Он ещё не видел моей собственной записи, и я уже пыталась получить от него тепло заранее.

Дома я открыла фильм. Нашла дорожку с его рассказом о пробах и остановила курсор в начале. За секунду до голоса было слышно, как он втягивает воздух, собираясь сказать неловкое.

Я сидела, не нажимая кнопку. Потом выделила весь фрагмент.

Я убрала его личное сообщение. Фильм стал короче на сорок секунд и заметно слабее. Без усталого голоса актёра получалась обыкновенная последовательность чужих мерзких решений.

Я смотрела на дорожки в редакторе и впервые не знала, должна ли работа стать сильнее.

Потом открыла собственное сообщение Тане. Там я смеялась, говорила про доплату и обещала показать обоих. Я помнила, как мне было плохо в тот день. В записи этого почти не слышалось. Зато прекрасно слышалось удовольствие от чужого унижения.

Я выделила начало, затем убрала выделение. Вырезать его было бы очень просто. Никто, кроме Тани, не знал, что оно существует.

Денис позвонил в обед.

— Мама просит тебя прийти пораньше. Поможешь накрыть?

Я закрыла редактор.

— Она сама просила?

— Я ей предложил. Ты же всегда помогала.

— Пусть позвонит, если ей нужна помощь.

— Оль, ну хватит. У человека семьдесят лет, она переживает. Давай хотя бы один вечер нормально.

— Я собиралась нормально.

— Тогда без историй про твоего актёра. Я уже поговорил с мамой.

Я перестала дышать на секунду.

— Что ты ей сказал?

— Что у нас обоих была возможность подумать. Что ты встретила человека, я тоже ошибся. Не надо делать из этого грязь.