Валентина помолчала.

— Нет. Я же согласилась. Только сама не пойду. Мне неловко стоять, когда люди слушают.

Я села на кровать. Могла убеждать, что она замечательная, что без неё всё потеряет смысл. Но уже знала: иногда человек не хочет становиться главным событием в комнате только потому, что удачно рассказал историю.

— Приходите после речи директора, — предложила я. — Когда начнут ходить по залу. Я не буду вас представлять. Если захотите, скажете сами.

— А где сесть?

— Поставлю стул у окна.

— Не тот низкий. Я с него не встану.

— Высокий. Со спинкой.

Она согласилась подумать. Я закончила звонок и обнаружила, что сижу уже десять минут в наполовину надетом платье. Позвонила Тане, которая обещала зайти по пути.

— Ты ещё не вышла?

— Выхожу.

— Мне надо помочь с молнией.

— Надо было это в приглашении написать. «Дорогие друзья, ждём вас на открытии застёжки».

Я рассмеялась и впервые за утро смогла вдохнуть полной грудью.

Таня приехала с маленьким пакетом. Сказала, что подарок даст после, сначала разберётся, почему я купила одежду, в которой нельзя жить одной. Вытащила из молнии нитку, застегнула.

— Всё. Теперь можно выходить замуж за кого угодно, включая саму себя.

— Давай без свадеб.

— С удовольствием. Я только туфли удобные разносила.

В пакете оказалась маленькая металлическая коробка для запасных карт памяти. Я открыла её, провела пальцем по мягким отделениям.

— Ты откуда знала?

— Ты три раза жаловалась, что носишь их в кармане и боишься постирать. Я иногда слушаю между котами.

Я обняла её. Она похлопала меня по спине и предупредила, что раздавлю коробку, а возвращать вещь в магазине ей лень.

В музее всё оказалось почти готово. Именно «почти» и заняло следующие три часа.

На столе перепутали карточки участников. В наушниках у второго стенда кто-то оставил слишком высокую громкость. У окна, куда я поставила стул для Валентины, сложили упаковочный картон. Павел вынес его, вытер подоконник и спросил, не принести ли ещё стульев.

— Два. Вдруг кто-то устанет.

— Все устанут. Это выставка, а не отдых.

Он улыбнулся, я тоже. После нашего кофе неловкость ещё иногда возвращалась, особенно когда мы оставались вдвоём. Но сегодня у каждого в руках был конец кабеля, и выяснять, кто что мог бы почувствовать, было некогда.

Ирина позвала меня посмотреть последние подписи. Среди них я увидела фотографию Ларисиной матери с вёдрами. Подпись была правильной. На заднем плане виднелся колодец. Именно этот снимок Алексей сам принёс после спора.

Я вдруг захотела позвонить им и попросить прийти. Приглашение отправляла неделю назад, Лариса ответила, что постарается. Наверное, этого было достаточно. Люди могли дать мне фотографии и не посвящать весь день тому, как я их развесила.

Я убрала телефон. Через минуту он зазвонил сам.

— У вас парковка где? — спросила Лариса. — Алексей второй круг делает. Я ему говорю, высади меня, дальше катайся один.

Я объяснила, куда повернуть, выбежала к двери. Она вошла в хорошем пальто, с причёской, которую я раньше не видела, и сразу спросила, есть ли зеркало. Ветер растрепал волосы.

— Вы очень хорошо выглядите, — сказала я.

— Сейчас посмотрю, верить ли вам.

Алексей принёс пакет с яблоками. Я взяла, не зная, куда поставить. Лариса посмотрела на мои руки и забрала обратно.

— Потом заберёшь. Иди уже, тебя зовут.

Я отвела их к стенду. Лариса остановилась перед фотографией матери и вдруг перестала поправлять волосы.

— Здесь она молодая, — сказала тихо.

На снимке женщине было под шестьдесят. Алексей кивнул, не уточняя. Я отошла, оставив их рядом, и услышала, как Лариса стала рассказывать сыну про тот летний день — уже без диктофона и без меня.

Перед речью директора я забыла, куда положила свой текст. В нём было пять предложений. Я повторяла их утром по дороге, пока Таня застёгивала куртку в прихожей, пока включался компьютер. Теперь не помнила даже первого.

Ирина нашла листок под списком оборудования.

— На. И дыши.

— Я дышу.

— Тогда иногда выдыхай, а то подозрительно.

В зале собирались люди. Я заметила Асю у экрана, Ларису у окна, Павла возле двери. Валентина пока не пришла. Романа тоже не было.

Я проверила время. Он предупреждал, что запись может закончиться позже, придёт к началу свободного просмотра. Всё было ровно так, как мы договорились. Я всё равно искала его между чужими плечами и злилась на себя за то, что моя собственная выставка на несколько секунд стала залом ожидания.

Директор начал говорить. Я выпрямилась, убрала телефон в сумку. Слушала про память района, про людей, которые помогли собрать материалы. Услышав своё имя, не сразу поняла, что пора выходить.

Мне подвинули микрофон. Я взяла его, увидела Асю: она чуть подняла подбородок, показывая, что меня хорошо слышно.

— Когда мы начали собирать эти записи, я думала, что самое трудное — найти хорошие истории, — сказала я.

Дальше в тексте шло про выбор материала, но я уже смотрела на Ларису, которая держала пакет яблок на коленях, и не хотела читать канцелярское предложение.

— Оказалось, ещё труднее вовремя перестать задавать вопросы. Здесь люди говорят так, как им хотелось рассказать. Что-то мы не включили, хотя мне очень нравилось. За то, что мне разрешили оставить остальное, я благодарна каждому.

Я замолчала. В зале никто не торопил. Можно было добавить ещё красивую фразу, но пять предложений давно закончились, а я впервые не стыдилась того, как прозвучала.

— Спасибо. Теперь можно слушать.

Я вернула микрофон. Ася улыбнулась мне из-за экрана, не поднимая камеру. Она сегодня помогала с техникой, а не снимала моё доказательство счастливой жизни.

Когда люди пошли к стендам, я увидела Валентину. Она стояла у входа в тёмно-синем платье и разглядывала зал с видом женщины, которая пришла проверять уборку.

Я показала ей стул у окна. Валентина села, поставила сумку на колени. Через несколько минут к её записи подошли две незнакомые женщины. Надели наушники, послушали, одна засмеялась.

Валентина напряглась. Я стояла рядом и чувствовала, как хочется немедленно пояснить, что смеются в нужном месте. Потом вторая женщина сняла наушники и сказала подруге:

— У моей мамы точно такие сушилки были. Я под ними пряталась, когда за ней в парикмахерскую приходила.

Валентина подняла голову.

— Под какими, круглыми? — спросила она.

Женщина повернулась. Через минуту они уже обсуждали парикмахерскую на углу и мастера, которая стригла всех слишком коротко. Валентина сама встала со стула, подошла к фотографии, ткнула пальцем в край.

Я ушла, пока не заметили, что я улыбаюсь слишком широко.

Роман пришёл на открытие после работы. Без букета: я попросила ничего не приносить, потому что мне предстояло носиться по залу. Он привёл Женю, который сразу обнаружил, что штекер одних наушников вставлен не до конца, и молча поправил разъём.

— Только не переделывайте мне выставку, — предупредила я.

— Уже поздно, — ответил Женя. — Я спас один левый канал.

Роман улыбнулся. Посмотрел на меня в новом платье и ничего не сказал, потому что рядом Ирина звала меня к стойке. Просто коснулся локтя, отпустил, дал уйти.

Виктор Ильич приехал со взрослым сыном. Тем самым мальчиком с фотографии, который когда-то пытался съесть кулак. Теперь он был выше отца и держал в руках его куртку.

— Только не делайте громко, — попросил Виктор Ильич, надевая наушники. — Я свой голос не очень люблю.

— Я тоже, — призналась я.

Он посмотрел на меня с облегчением.

Мы включили запись. Он слушал, чуть наклонив голову. Я отошла, чтобы не стоять над ним. Сын устроился у соседней пары наушников.

В зале кто-то смеялся над рассказом Валентины, кто-то рассматривал старые квитанции за квартиру. Одна девочка никак не могла понять, почему по телефону с диском нельзя выбрать фотографию.