Свеча на столе догорала, бросая на его лицо неровные, танцующие тени, и в этой полутьме, между страхом и чем-то куда более опасным, чем страх, я потянулась к молнии, чувствуя на себе его взгляд — тяжёлый, торжествующий заранее.

Мои пальцы нащупали язычок молнии у основания спины — холодный, крошечный, ускользающий. Я потянула его вверх, и звук расходящихся зубцов разрезал тишину гостиной, острый, как вдох перед прыжком. Платье ослабло, ткань поползла вниз, обнажая плечи, ключицы, край кружевного бюстгальтера. Я не смотрела на Князя. Боялась увидеть его лицо.

Одна бретель соскользнула сама. Вторую я спустила пальцами — нарочито медленно, хотя внутри всё дрожало. Платье упало к ногам алой лужицей, и я осталась стоять перед ним в одном белье, чувствуя, как воздух комнаты касается обнажённой кожи тысячей невидимых иголок.

— Продолжай, — произнёс он, и его голос прозвучал ниже обычного — глухо, с той самой хрипотцой, от которой у меня подкашивались колени.

Рубашка лежала на спинке кресла. Я потянулась за ней, не глядя на него, и едва не выронила, потому что пальцы не слушались. Ткань оказалась мягкой, чуть прохладной, пахнущей сандалом и чем-то, что я уже начала ассоциировать с этим домом, с этим мужчиной.

Проснулась я резко, будто вынырнула из воды, и несколько долгих секунд лежала неподвижно, глядя в потолок, пытаясь собрать по кусочкам вчерашний вечер. Платье на полу, его рубашка на моих плечах, собственный голос, спрашивающий то, что спрашивать не следовало.

— Идиотка, — прошептала я в пустоту комнаты.

За один вечер, за один бокал тосканского вина слишком много позволила себе: почувствовать, растеряться, забыть на несколько долгих секунд, зачем вообще оказалась в этом доме. Я пришла сюда мстить, а не терять голову. Пришла искать доказательства, а не считать, сколько пуговиц на его рубашке я готова расстегнуть, поддавшись азарту.

Я поднялась резко, будто движение могло стряхнуть с меня вчерашнюю слабость, и подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела девушка с раскрасневшимися от сна щеками и предательским, слишком ярким блеском в глазах.

— Это была игра, — сказала я своему отражению, застёгивая халат. — Просто игра.

К завтраку я спустилась собранной, с ровной спиной и заранее отрепетированным выражением лица — что-то среднее между вежливостью и безразличием. Но приготовления оказались напрасны: Князь, сидевший на своём привычном месте с чашкой кофе, поднял на меня взгляд настолько ровный, настолько лишённый вчерашнего огня, что на секунду я усомнилась — не приснилось ли мне всё случившееся у камина.

— Доброе утро, — произнёс он, с вежливой интонацией человека, обсуждающего погоду.

— Доброе, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно.

Он подвинул ко мне корзинку с хлебом и уткнулся обратно в телефон.

— Как спалось? — спросил он.

— Хорошо, — соврала я по привычке.

Он не стал уличать меня, лишь чуть дольше обычного задержал взгляд на моём лице, прежде чем вернуться к телефону, и в этой паузе — короткой, почти незаметной — было больше, чем в любом прямом обвинении.

Завтрак прошёл в молчании, нарушаемом лишь стуком приборов о фарфор да редкими короткими фразами о планах на день — настолько будничных, что я невольно принялась искать в них скрытый смысл, хотя, возможно, его там и не было вовсе.

Князь уехал сразу после завтрака, не проронив больше ни слова, и я осталась одна в доме, размышляя, как лучше использовать освободившееся время.

Я решила осмотреть восточное крыло, куда до сих пор не заходила: там, по словам горничной, располагались комнаты для гостей и что-то вроде архива, куда свозили старую мебель и документы, не нужные в повседневных делах.

Коридор оказался длиннее, чем я ожидала, а двери — по большей части запертыми. Я дёргала одну ручку за другой, чувствуя, как с каждой неудачей нарастает раздражение вперемешку со страхом быть застигнутой врасплох снова. За одной из немногих незапертых дверей обнаружилась комната, заставленная коробками и старой мебелью, укрытой белыми чехлами, — но, порывшись в нескольких ящиках без всякой системы, я не нашла ничего, что могло бы иметь отношение к отцу, к Орлову или вообще к чему-то важному. Пыль, старые счета за коммунальные услуги десятилетней давности, сломанная лампа.

Я просидела там почти два часа, методично перебирая коробки, пока где-то в доме не хлопнула дверь, а следом раздались чьи-то удаляющиеся шаги — и, не рискуя проверять, кто это, я поспешила ретироваться, так и не найдя ничего стоящего.

Вернувшись в свою комнату, я опустилась на кровать, чувствуя, как разочарование смешивается с усталостью. Полдня потрачено впустую, а единственная реальная зацепка — та, что я нашла в ежедневнике, — по-прежнему оставалась без разгадки. За окном моросил серый, бесконечный дождь, и я, не в силах больше сидеть без дела, взяла с полки первую попавшуюся книгу, лишь бы занять голову хоть чем-то, кроме тревожных мыслей.

Вернулся Князь поздно, когда особняк уже погрузился в вечернюю тишину, а я коротала время за этой самой книгой, так и не прочитав больше пары страниц.

Вместо привычного стука горничной, он сам возник на пороге моей комнаты — без предупреждения, без стука, просто распахнул дверь и замер в проёме, заполняя собой всё пространство.

— Собирайся. Мы едем в клуб.

Я отложила книгу, стараясь не показать волнения.

— В «Элизий»?

— Именно, — он усмехнулся уголком губ. — Не бойся, сегодня это просто клуб, без аукциона.

Платье, которое мне принесли через полчаса, было чёрным, облегающим, с глубоким вырезом на спине, спускающимся почти до поясницы. Похожим на то, в чем я была на аукционе. Никаких украшений, кроме тонкой цепочки с крошечным бриллиантом, который ложился в ямочку между ключицами, как застывшая слеза. Я посмотрела на себя в зеркало и увидела ту самую женщину, что стояла на сцене «Элизия», только теперь в её глазах был не только страх, но и что-то ещё.

Машина ждала у подъезда. Князь сидел на заднем сиденье, небрежно листая что-то в телефоне. На нём был тёмно-серый костюм и чёрная рубашка без галстука — никаких масок, только он сам, опасный, как лезвие.

— Ты хорошо выглядишь, — бросил он, не поднимая глаз. — То, что нужно.

В его голосе я снова не уловила искренности. Скорее, оценку хозяина, проверяющего, хорошо ли сидит ошейник на породистом питомце.

«Элизий» без аукциона оказался совсем другим местом. Тот же зал, что я видела неделю назад из-под слепящих софитов, теперь тонул в приглушённом, почти интимном освещении — без праздничной мишуры, без золота и бархата, выставленных напоказ ради торгов. Только тихая, обволакивающая музыка, негромкий гул голосов и тяжёлые портьеры, разделяющие пространство на отдельные, укромные зоны.

Нас провели в отдельный кабинет на втором этаже — просторную комнату с панорамным окном, выходящим в главный зал, огромным диваном и низким столиком, на котором уже стояло шампанское в серебряном ведёрке.

Князь сел на диван, откинулся на спинку и жестом пригласил меня сесть рядом. Я подчинилась, хотя внутри всё дрожало.

Он едва заметно кивнул, и в ту же секунду свет в комнате стал мягче, а музыка — громче, тягучее, с низким, почти осязаемым ритмом, который отдавался где-то в груди. Из-за портьеры, которую я сначала не заметила, вышли две девушки. На них почти ничего не было — только тонкие цепочки на бёдрах и прозрачные накидки, которые ничего не скрывали.

Они начали танцевать не для показа, а будто исключительно друг для друга — медленно приближаясь, скользя ладонями по собственным телам, изгибаясь в такт музыке так плавно, что грань между танцем и чем-то более интимным стиралась на глазах. Одна из них запрокинула голову, длинные волосы рассыпались по спине, и в этом жесте было столько откровенной, бесстыдной чувственности, что я почувствовала, как жар подступает к щекам.