Она поднялась, отложив шитьё в сторону, и подошла к окну, за которым уже совсем стемнело.

— Оставайся здесь столько, сколько нужно, — добавила она, не оборачиваясь.

Я осталась у мамы на неделю.

Дни текли медленно, наполненные простыми, почти забытыми ритуалами: утренний чай на кухне, долгие прогулки по заснеженному саду, вечера за старыми фотоальбомами, которые мама доставала одну за другой, словно знала, что мне это нужно, — снимки отца молодого, смеющегося, ещё не обременённого тайнами, которые в итоге его погубили.

На одном из пожелтевших снимков стояли трое — молодые, счастливые. В одном я узнала Князя, в другом — Орлова, а между ними, обнимая обоих за плечи, улыбался мой отец. Они ещё не знали, чем закончится их дружба через двадцать лет.

Я долго смотрела на эту фотографию, пытаясь разглядеть в лицах юных мужчин семена той трагедии, что разыграется двадцать лет спустя, — но видела только троих друзей, ничего не подозревающих о будущем, улыбающихся в объектив старого фотоаппарата.

К концу недели что-то во мне начало меняться — не заживать полностью, но хотя бы перестраиваться, укладываться в форму, с которой можно было жить дальше. Горе по отцу, вина перед Игорем, потерянная любовь — всё это никуда не делось, но перестало быть парализующим, превратившись в тяжёлый, но переносимый груз.

Пора было возвращаться.

Я вернулась домой. Снова ходила на работу, снова перебирала старые чертежи, снова вдыхала запах штукатурки и растворителя, который когда-то казался мне самым родным на свете. Со стороны, вероятно, могло показаться, что я просто вернулась к прежней жизни. Но внутри всё было иначе — будто я носила эту прежнюю жизнь, как чужое, слегка узкое пальто, из которого давно выросла, сама того не заметив. Даже любимая работа больше не приносила того успокоения, которое давала раньше.

Неделя у мамы дала мне передышку, но не принесла покоя. Я пыталась вернуться к работе — пришла в мастерскую, разобрала накопившиеся заказы, даже взялась за новый проект, — но мысли были далеко. Перед глазами стояло его лицо, когда он сказал: «Ты свободна. Игра окончена». Я слышала эту фразу снова и снова, и каждый раз она резала, как в первый.

По вечерам я включала новости. Первые недели заголовки пестрели алармистскими прогнозами: «Проверка деятельности холдинга Князева продолжается», «Инвесторы в напряжённом ожидании». Но постепенно тон новостей менялся. «Прокуратура не выявила нарушений в деятельности компании «Меридиан»«, — сообщил один из деловых порталов спустя две недели. «Обвинения оказались беспочвенными», — вторил другой источник. К концу третьей недели появилась заметка о том, что холдинг восстановил утраченные позиции быстрее, чем ожидали аналитики, а некая утечка информации, послужившая началом проверки, сейчас расследуется отдельно как возможная попытка недобросовестной конкуренции.

Князь вышел из этой войны победителем — как он и обещал.

А Орлов — Орлов никуда не делся.

Я находила его на фотографиях с деловых форумов, с благотворительных приёмов, с каких-то политических мероприятий — всё такой же безупречный, представительный, с той же приветливой, отеческой улыбкой, что когда-то так легко меня обманула. Ни намёка на разоблачение, ни капли подозрения в его сторону. Он продолжал жить своей прежней, успешной жизнью, будто ничего не произошло, будто три года назад он не отдал приказ, оборвавший жизнь моего отца, будто это не он методично разрушал репутацию человека, которого я, вопреки всему, всё ещё любила.

Я смотрела на него — и чувствовала, как внутри закипает ярость. Он всё ещё был на свободе. Он всё ещё улыбался.

Однажды вечером я выключила телевизор и долго сидела в тишине, глядя на своё отражение в тёмном экране. Оттуда на меня смотрела женщина, которую я еще начинала узнавать. Не прежняя Тая, ослеплённая местью. Не Мира, созданная для игры. Кто-то третий. Кто-то, кто потерял всё — и именно поэтому больше ничего не боялся.

Я не могу просто оставить это так. Не могу позволить ему продолжать жить, будто ничего не случилось, пока Игорь расхлёбывает последствия чужой мести, а память отца остаётся неотомщённой.

Нужны были доказательства, которые нельзя оспорить, исказить или списать на эмоции обиженной женщины.

Мне нужно было заставить его сказать правду вслух — и записать каждое слово.

Решение созрело быстро. План был рискованным — почти таким же рискованным, как тот, что привёл меня в «Элизий», — но другого пути я не видела. Я должна была встретиться с Орловым. Должна была заставить его говорить. И записать каждое слово.

Легенда должна была быть убедительной. Я — напуганная женщина, которую Князь вышвырнул из дома, когда раскрыл её обман. Я боюсь его мести, ищу защиты, не знаю, куда бежать. И у меня есть то, что может заинтересовать Орлова: новый компромат на Князя — документы, которые я якобы успела скопировать до того, как меня разоблачили.

Телефон Орлова у меня был — тот самый номер, по которому он звонил мне раньше. Я набрала его, чувствуя, как сердце колотится в груди.

— Павел Сергеевич, — сказала я, когда он ответил, и постаралась, чтобы голос дрожал ровно настолько, насколько нужно. — Это Тая. Мне нужна ваша помощь. Князь всё знает. Он выгнал меня. Я боюсь, что он... что он сделает со мной то же, что сделал с отцом.

В трубке повисла пауза — долгая, напряжённая. Я слышала его дыхание.

— Чего ты хочешь? — спросил он наконец.

— Встретиться. Я не могу говорить по телефону. У меня есть кое-что — документы, которые я не успела передать вам в прошлый раз. Они могут помочь. Но мне нужна защита. Мне нужно где-то спрятаться.

Снова пауза. Я затаила дыхание, молясь, чтобы он клюнул. А потом он произнёс:

— Хорошо. Завтра в полдень. Там же, где мы встретились. Приходи одна.

Я положила трубку и выдохнула — резко, судорожно. Первый шаг сделан. Завтра в полдень я встречусь с убийцей моего отца. И если всё пройдёт так, как я задумала, — он сам расскажет мне то, что я хочу услышать.

Я пришла на пятнадцать минут раньше.

Кофейня на окраине встретила меня тем же запахом корицы и пережжённого кофе, что и в прошлый раз, — будто время здесь остановилось, застыло в ожидании нашей новой встречи. Только теперь всё было иначе — я больше не была наивной девушкой, которую легко обмануть. В кармане плаща лежал диктофон — маленький, незаметный, купленный вчера в магазине электроники. Я проверила его трижды перед выходом из дома, боясь, что современная техника подведёт меня именно тогда, когда это будет иметь значение больше всего.

Орлов появился, как всегда, вовремя — в тёмном пальто, с той же располагающей полуулыбкой, что когда-то так легко убедила меня довериться ему.

— Тая, девочка моя, — произнёс он, садясь напротив и накрывая мою ладонь своей. Прикосновение было тёплым, почти отеческим. — Ты выглядишь ужасно. Он что-то сделал с тобой?

Я опустила глаза, изображая страх, — ресницы дрогнули, плечи сжались. Сыграть напуганную женщину оказалось проще, чем я думала: достаточно было вспомнить, как дрожали мои пальцы в первую ночь в особняке, и позволить этому воспоминанию затопить всё тело.

— Выгнал, — сказала я тихо. — Как только понял, что это я украла документы. Даже слушать не стал.

— Типично для него, — произнёс Орлов, и в голосе прорвалась застарелая, неприкрытая злоба. — Использует людей, а потом выбрасывает, будто они ничего не стоят.

— У меня есть кое-что ещё, — сказала я, поднимая на него взгляд. — Но сначала мне нужны гарантии. Что если он узнает о моей роли, вы меня защитите. Я потеряла всё, ради чего ввязалась в это. Мне нужно знать, что не зря.

— Разумеется, — ответил он без промедления. — Ты не одна в этой борьбе, Тая.

— В какой борьбе? — спросила я тихо. — Вы говорили о справедливости для моего отца. Но мне начинает казаться, что дело не только в этом.