Я включила запись. Мы слушали молча все сорок минут. Голос Орлова заполнял кабинет, и я видела, как лицо Князя меняется. Сначала — холодная сосредоточенность. Потом — горечь. А когда Орлов произнёс: «Я делаю всё, чтобы он почувствовал хоть малую часть того, что чувствовал я», — Князь закрыл глаза и сжал переносицу пальцами.

Когда запись закончилась, он долго молчал.

— Ты понимаешь, что он может сказать, что это смонтировано? — спросил он наконец.

— Понимаю. Но у меня есть оригинал, и я готова свидетельствовать. А ещё у него есть мотив — он сам его озвучил.

Он повернулся ко мне.

— Зачем ты это сделала? — спросил он тихо. — Ты понимаешь, что это было опасно? Если бы он заподозрил тебя, если бы понял, что ты записываешь...

— Понимаю. Но я должна была. Просто обязана была хоть немного исправить то, что натворила.

Он снова замолчал. А потом протянул руку.

— Дай мне флешку. Я передам её юристам.

Я отдала конверт, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись.

— Дальше я разберусь сам, — сказал он. — Юристы свяжутся, если понадобятся показания.

— Хорошо, я приду куда угодно.

Он кивнул и отвернулся к окну. Я поднялась и пошла к двери, но у порога остановилась.

— Игорь, — сказала я тихо. Он не обернулся. — Спасибо, что выслушал.

Он не ответил. Но когда я вышла в приёмную, секретарша вдруг окликнула меня.

— Подождите. Господин Князев просил передать вам вот это.

Она протянула мне небольшой плоский свёрток — плотную бумагу, перевязанную тонкой бечёвкой. Я развернула его уже в лифте. Внутри лежала заколка — старая, серебряная, с крошечной царапиной на боку. Та самая, которой я закалывала волосы в первую ночь в особняке, перед тем как надеть парик. Я потеряла её тогда и потом, сколько ни искала, так и не нашла.

Оказывается, он нашёл.

К заколке была приколота короткая записка, написанная его резким, угловатым почерком. Всего несколько слов: «Ты забыла. Это твоё».

Я сжала заколку в ладони и вышла из лифта на первый этаж. За окнами падал редкий снег. Я постояла минуту у стеклянных дверей, глядя на улицу, а потом спрятала заколку в карман плаща и вышла наружу.

Дни после встречи в офисе тянулись медленно, как выздоровление после долгой болезни — вроде бы всё уже позади, но тело ещё помнит каждую рану и не верит, что боль отступила.

Я вернулась к работе. Мастерская встретила меня привычным запахом растворителя и старого дерева, и я с головой ушла в новый проект — реставрацию дверей девятнадцатого века, снятых с какого-то купеческого особняка.

Заколка лежала в ящике прикроватной тумбы. Каждое утро я доставала её, вертела в пальцах и клала обратно. Не носила — боялась потерять снова, — но сам факт, что она у меня есть, придавал странную, почти суеверную уверенность: ничего не кончено. По крайней мере, не всё.

Об аресте Орлова я узнала от Алисы.

— Ты новости вообще смотришь? — спросила она, врываясь в трубку без приветствия.

— Нет. А что?

— Включи.

Я включила телевизор и увидела его. Орлов стоял на ступенях здания суда, окружённый журналистами, и лицо его больше не было ни респектабельным, ни уверенным. Он выглядел уставшим, загнанным, и только глаза — те самые холодные, расчётливые глаза, которые я запомнила навсегда, — всё ещё горели злобой.

«...возбуждено уголовное дело по статье „Мошенничество в особо крупном размере“ и „Воспрепятствование предпринимательской деятельности“. Павлу Сергеевичу Орлову предъявлены обвинения...»

Дальше я не слушала. Опустилась на диван и просто сидела, глядя в экран, пока Алиса в трубке что-то говорила — я не разбирала слов. Дело началось. То, что я записала, сработало.

Через два дня мне пришла повестка. Я вызывалась свидетельницей.

Суд назначили на пятнадцатое декабря. Всё это время я жила как во сне — работала, ела, спала, отвечала на звонки, но мысли мои были там, в будущем, в зале суда, где мне предстояло снова встретиться с Орловым и с Князем.

В день заседания я проснулась затемно. Долго стояла перед зеркалом, выбирая одежду, — не для красоты, а для уверенности, которой мне так не хватало. Остановилась на тёмно-синей блузке с закрытым воротом и джинсах. Заколку, помедлив, всё же взяла с собой — положила в карман джинс.

Здание суда встретило меня холодным светом люминесцентных ламп и запахом казённой мебели. Я шла по длинному коридору, сжимая в руках повестку, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

В зале уже собрались люди. Юристы Князя — трое мужчин в безупречных костюмах, — пара журналистов, несколько человек, которых я не знала. Орлов сидел на скамье подсудимых, и, когда я вошла, он поднял на меня взгляд. В этом взгляде не было ни мольбы, ни раскаяния — только холодное презрение. Я выдержала его. Впервые за всё время — выдержала.

А потом я увидела Князя.

Он сидел в первом ряду, с краю, в тёмно-сером костюме, и смотрел прямо перед собой. Он не обернулся, когда я вошла, но я знала, что он заметил меня, — по тому, как чуть дрогнула его челюсть, как пальцы сжались на подлокотнике кресла. Он был здесь. Он пришёл.

Заседание началось. Меня вызвали первой из свидетелей. Я подошла к трибуне, чувствуя на себе десятки взглядов, и положила перед собой диктофон. Запись включили, и голос Орлова заполнил пространство. Я смотрела на судью, на присяжных, на юристов и повторяла про себя только одно: «Я делаю это ради отца. Ради справедливости. Ради него».

Когда запись закончилась, адвокат Орлова попытался оспорить её подлинность. Но у Князя были эксперты, были оригиналы, были другие свидетели — люди, которых детектив Князя помог найти. Те, кто работал на Орлова и ушёл от него с обидой. Те, кто знал о его махинациях, но боялся говорить, пока не появилась защита.

Судья объявил перерыв до следующего заседания. Орлова увели. Я вышла в коридор на ватных ногах и остановилась у окна, пытаясь отдышаться.

— Тая.

Я обернулась. Князь стоял в нескольких шагах от меня и выглядел уставшим.

— Ты справилась, — сказал он.

— Мы справились.

Он хмыкнул — коротко, почти беззвучно, — и сунул руки в карманы брюк.

— Ты голодная? — спросил он, кивая в сторону выхода. — Пока суд совещается, можем перекусить где-нибудь поблизости. Не знаю, как ты, а я с утра ничего не ел.

Вы правы, «устал» не вяжется с вопросом «Ты волновался?». Давайте уберём лишнее и оставим только то, что работает — про адвокатов и нехватку времени.

— Ты волновался? — спросила я, не удержавшись.

— Не было времени. Адвокаты замучили, даже кофе нормально выпить не дали.

Я невольно улыбнулась. Он заметил — и ничего не сказал, только чуть дольше задержал на мне взгляд, прежде чем направиться к выходу.

— Идём, — бросил он через плечо. — Здесь за углом есть приличное место. Кормят сносно.

Я пошла за ним. До приговора оставалось несколько часов. А пока мы просто шли по коридору — не враги, не союзники, не любовники. Просто двое людей, которые слишком много пережили, чтобы делать вид, что ничего не было.

Мы вышли из здания суда на заснеженную улицу. Декабрьский ветер обжигал щёки, и я невольно поёжилась, кутаясь в пальто.

Кафе за углом оказалось маленьким, почти пустым — старомодные деревянные стулья, клетчатые скатерти, запах свежей выпечки и кофе. Мы сели у окна, глядя на падающий снег. Официантка принесла меню и исчезла, не задавая лишних вопросов.

— Не самое роскошное место, — заметил он, оглядывая зал. — Но кормят здесь вкусно.

— Мне нравится. Здесь уютно и тихо.

Он хмыкнул — почти одобрительно — и углубился в меню.

Заказ сделали быстро: ему — стейк и чёрный кофе, мне — овощной суп и травяной чай. Пока ждали, молчали. Но это молчание было не таким, как в первые дни, когда каждое слово было ходом в игре. Теперь в нём не было напряжения — только усталость и странное, хрупкое спокойствие.