— Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, как тяжело было сдерживаться — прошептал он, и его дыхание обожгло мне кожу.

— Так перестань, — ответила я, сама не узнавая собственный голос — низкий, хриплый, полный того самого желания, которое я отрицала с первой нашей встречи.

Его губы прокладывали дорожку вниз — по шее, по груди, задерживаясь ровно настолько, чтобы я успела почувствовать каждое прикосновение как отдельную, ослепительную вспышку. Он стянул с меня платье окончательно, и я осталась перед ним в одном белье. Его взгляд прошёлся по моему телу — тяжёлый, голодный, — и от этого взгляда у меня перехватило дыхание.

— Ты очень красивая.

Я потянулась к его рубашке и начала расстёгивать пуговицы — одну за другой, Когда с рубашкой было покончено, я провела ладонями по его груди, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими пальцами. Татуировка, которую я так хотела разглядеть, теперь была прямо передо мной, но я больше не думала о ней — я думала только о нём.

Он перехватил мои руки, прижал их к подушке над моей головой и склонился так низко, что его губы почти касались моего уха.

— Ты моя, — прошептал он. — С того самого момента, как посмотрела на меня из ложи.

Его рука легла на застёжку моего бюстгальтера, и в этот момент я осознала, что страха больше нет. Осталась только жажда — такая острая, что всё остальное, включая правду об отце, казалось далёким и неважным. Я потянулась к его ремню с той же нетерпеливой смелостью, с какой раньше искала доказательства в его столе, и услышала глухой смешок над ухом — он явно не ожидал от меня такой прыти.

Одежда полетела на пол — его брюки, мои чулки, его ремень, звякнувший пряжкой о паркет. Мы остались почти обнажёнными, и его тело, прижавшееся к моему, было жарче любого камина. Каждое прикосновение, каждое движение его губ по моей коже отдавалось где-то глубоко в животе, растекалось теплом, заставляло впиваться ногтями в его спину. Он целовал мою грудь, и от этого касания мир сузился до единственной точки — там, где его губы встречались с моей кожей.

Я зарылась пальцами в его волосы, притянула к себе, и когда он снова нашёл мои губы, поцелуй был еще более отчаянным, жадным, с привкусом приближающейся развязки.

Он замер на несколько секунд, поднял голову и посмотрел мне в глаза.

— Если ты передумаешь, — начал он, но я не дала ему договорить.

— Не передумаю.

Его рука скользнула ниже, и весь остальной мир перестал существовать.

Мир сузился до острия иглы — той единственной точки, где его пальцы коснулись меня.

Собственная влажность на его пальцах показалась мне почти неприличной — горячей, обильной, предательски выдающей всё, что я так старательно прятала последние недели.

Я втянула воздух сквозь зубы, чувствуя, как грудная клетка поднимается и опускается слишком часто, слишком неровно. Его палец скользнул внутрь и позвоночник выгнулся дугой, отрывая поясницу от смятой простыни.

Движение было медленным, тягучим, словно он пробовал на вкус само время, растягивая секунды до вязкости мёда.

— Вот так, — выдохнул он, и его большой палец тем временем нашёл ту самую точку, о существовании которой я, казалось, забыла за годы одиночества и одержимости местью. Круговое движение — лёгкое, почти невесомое, — и с моих губ сорвался звук, которого я не планировала издавать. Что-то среднее между стоном и всхлипом, рождённое где-то глубоко в животе и вырвавшееся наружу прежде, чем я успела закусить губу.

Второй палец вошёл так же медленно, как первый, и на этот раз я не смогла сдержать стона. Он получился приглушённым — я успела прикусить костяшку собственного пальца, — но мышцы вокруг его пальцев сжались так сильно, что Князь замер на полпути и издал короткий, сдавленный звук, эхом отозвавшийся у меня где-то под рёбрами.

— Ты такая узкая, — произнёс он, и в его голосе мне почудилось искреннее удивление.

Последний раз был так давно, что тело, кажется, и само забыло, как откликаться на чужое прикосновение, — но сейчас, под его пальцами, оно вспоминало всё с пугающей, жадной скоростью.

Его губы коснулись моей груди сквозь кружево бюстгальтера, который он до сих пор не потрудился снять, — влажное пятно от его языка расползалось по тонкой ткани, и ощущение было почти невыносимым. Два одновременных прикосновения — там, внизу, размеренное, глубокое погружение, и здесь, наверху, горячее, влажное, — разрывали меня на две половины, ни одна из которых больше не принадлежала мне самой.

Я проснулась раньше него, ещё до рассвета, и несколько долгих минут просто лежала неподвижно, слушая его ровное дыхание и чувствуя тяжесть его руки на своей талии.

За окном светало медленно, неохотно, как это бывает только поздней осенью, и в этом сером, размытом свете комната выглядела совсем иначе, чем ночью, — обычной спальней двух людей, а не полем боя, каким она казалась мне ещё недавно.

Я осторожно повернулась к нему лицом. Во сне его черты смягчались, теряя привычную резкость, и на мгновение я увидела не Князя — расчётливого, властного хозяина этого дома, — а просто мужчину, лицо которого выдавало усталость, накопленную явно не за одну ночь.

Он открыл глаза почти сразу, будто почувствовал мой взгляд, и несколько секунд просто смотрел на меня, ничего не говоря.

— Доброе утро, — сказал он наконец.

— Доброе, — ответила я, чувствуя, как непривычная нежность разливается где-то в груди при виде того, как он смотрит на меня.

Он провёл пальцами по моей щеке, а потом, к моему разочарованию, отстранился и потянулся за телефоном на прикроватной тумбе, бросив короткий взгляд на экран.

— Мне нужно уехать, — сказал он, садясь на кровати и уже потянувшись за рубашкой. — К сожалению, есть дела, которые не терпят отлагательств.

— Сейчас? — спросила я, не сумев скрыть разочарования в голосе.

— Сейчас, — подтвердил он, застёгивая пуговицы. Наклонившись, он коротко коснулся губами моего лба — жест настолько простой и естественный, что я не сразу осознала, насколько он новый для нас обоих. — Вернусь к обеду.

Он ушёл, и дверь за ним закрылась почти бесшумно, оставив меня одну в его постели, среди смятых простыней, всё ещё хранивших его тепло.

Я вернулась в свою комнату, чувствуя себя странно — легко и тревожно одновременно, — и, завернувшись в халат, села на край кровати, пытаясь разобраться в путанице собственных мыслей.

Нужно было сказать ему правду. Сегодня же, как только он вернётся. Хватит лжи, хватит игр под чужим именем — после всего, что между нами произошло этой ночью, продолжать притворяться казалось не просто тяжело, а почти невыносимо. Я решила это твёрдо и от этого решения на душе стало чуть спокойнее, будто я наконец сделала первый шаг к тому, чтобы перестать быть Мирой и стать самой собой.

Он вернулся к обеду, как и обещал, и застал меня в гостиной за пустой чашкой чая — я так и не притронулась к книге, которую держала в руках просто для вида, всё это время репетируя про себя, как начну разговор.

— Собирайся, — сказал он вместо приветствия, останавливаясь в дверях. — Сегодня вечером приём в честь открытия новой галереи. Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Слова признания, которые я так тщательно готовила весь день, застряли где-то в горле, вытесненные этой внезапной сменой планов.

— Сейчас? — переспросила я.

— Через два часа, — уточнил он, уже разворачиваясь к двери. — Платье принесут через полчаса.

Он ушёл, не дав мне времени возразить или напомнить о разговоре, который я откладывала слишком долго, и я осталась сидеть с ощущением, что важные слова снова придётся отложить — теперь уже до завтра.

Платье оказалось тёмно-синим, почти чёрным, с открытыми плечами и длинным разрезом, обнажавшим ногу при каждом шаге. Собираясь, я то и дело ловила себя на мысли, что готовлюсь не к очередному эпизоду игры, а к свиданию, на котором действительно хочется произвести впечатление.