Женщина на мгновение замерла, будто вопрос застал её врасплох, а потом обернулась — впервые за всё это время — с чем-то похожим на сдержанное удивление.

— Марина Петровна, — ответила она после короткой паузы, и в её голосе прозвучала лёгкая настороженность, будто она не привыкла, чтобы гости этого дома интересовались подобными мелочами.

— Мира, — сказала я в ответ, хотя она наверняка и так знала имя. Но что-то в этом простом жесте, в обмене именами, пусть и одно из них было ложью, казалось важным.

Она коротко кивнула и вернулась к своей работе, и в её движениях появилась лёгкость, которой не было мгновение назад.

Решившись, я задала и второй вопрос, вертевшийся на языке с той самой минуты, как я проснулась.

— Вы не знаете, где Князь? Обычно он ждёт меня к завтраку, а сегодня…

— Господин уехал, — ответила она, снова не оборачиваясь, будто короткий момент близости уже был исчерпан. — Велел передать, что вернётся к вечеру.

Уехал. Сердце пропустило удар. Я постаралась, чтобы голос звучал равнодушно:

— Понятно. Спасибо.

Она кивнула и продолжила работу, а я медленно, стараясь не выдать волнения, вышла в коридор. Дверь за мной закрылась, и я на мгновение прислонилась к стене, переводя дыхание. Весь день. Целый день в моём распоряжении. Если я собиралась найти доказательства, лучшего шанса могло не представиться.

Я дождалась, пока она закончит и её шаги стихнут в конце лестницы, и только после этого двинулась в сторону кабинета.

В дневном свете кабинет выглядел иначе — менее таинственно, но всё так же внушительно. Я закрыла за собой дверь и на мгновение замерла, прислушиваясь. Тишина. Только маятник напольных часов где-то в гостиной отбивает секунды — размеренно, неумолимо, как метроном, отсчитывающий отпущенное мне время.

Я подошла к столу. Документы, счета, чертежи — ничего подозрительного. Провела пальцами по краю столешницы, задержалась на ручке верхнего ящика — не заперто, но внутри лишь канцелярские мелочи и старые визитки. Пусто.

Тогда я повернулась к книжным шкафам. За стеклянными дверцами — тома в кожаных переплётах, папки с маркировками, старые архитектурные дизайны. Я методично просматривала корешки, выискивая хоть что-то, что могло быть связано с отцом, — фамилию, название проекта, знакомую пометку на обложке. Ничего.

И тут я заметила ежедневник. Он лежал на краю письменного стола, почти скрытый под стопкой бумаг, и выглядел не так, как остальные вещи Князя: старый, потёртый, с выцветшей кожаной обложкой и золотым тиснением, которое почти стёрлось от времени. Но почерк был его, судя по другим записям в документах.

Я пролистала несколько страниц, пробегая глазами по датам трёхлетней давности, и вдруг замерла. Знакомый адрес. Улица, номер дома — это была мастерская моего отца. Сердце ухнуло вниз. Я вгляделась в страницу, пытаясь прочитать, что было написано рядом с адресом, — но в этот момент в коридоре раздались шаги.

Тяжёлые. Уверенные. Мужские. Они приближались, и вместе с ними — голоса. Двое мужчин обсуждали что-то, и по мере того, как они подходили ближе, слова становились различимее: «...проверить сигнализацию в восточном крыле...».

У меня была секунда. Может, меньше. Я сунула ежедневник под стопку бумаг так, как он лежал до меня, но выходить через коридор было уже поздно — они стояли прямо за дверью. Окно? Слишком высоко. И тогда я заметила нишу за портьерой — узкое пространство между тяжёлой бархатной шторой и стеной, в котором вполне мог поместиться один человек.

Я скользнула в нишу за портьерой и замерла, превратившись в статую. Ткань щекотала лицо, тяжёлый бархат давил на плечи, как саван, и в этой удушливой темноте я слышала только собственное сердце — оно колотилось где-то в горле, гулкое, оглушительное, предательски громкое. Мне казалось, что этот стук разносится по всему кабинету, что он отражается от стен, от книжных шкафов, от начищенного до блеска паркета, и что любой, кто войдёт сюда, услышит его раньше, чем заметит меня.

Дверь открылась. Я зажмурилась, хотя в темноте за портьерой это не имело смысла, — просто инстинкт, детский, беспомощный: если я не вижу их, то и они не видят меня.

Они вошли в кабинет и остановились где-то у стола, и я явственно представила, как начальник охраны обводит комнату своим цепким, профессиональным взглядом, который не пропускает ни одной детали.

— Датчик опять срабатывал ночью, трижды, — произнёс он, и его голос прозвучал так близко, что я вздрогнула.

— Ложное срабатывание? — спросил второй.

— Сейчас проверим. Начну с окна — в прошлый раз именно там был непорядок с контактом.

Шаги двинулись в мою сторону.

Я прижалась спиной к холодной стене так сильно, что почувствовала каждую неровность штукатурки сквозь тонкую ткань платья. Холод пробрался под кожу, растёкся по позвоночнику, смешиваясь с липким, животным страхом, который поднимался откуда-то из живота и заполнял всё тело. Он подошёл к окну. Ко мне. Я слышала его дыхание — спокойное, ровное, деловое, — слышала, как поскрипывает кожа кобуры при каждом его движении, чувствовала запах его одеколона, резкий и простой, совсем не такой, как дорогой сандал Князя.

Ткань портьеры колыхнулась. Он замер. Я перестала дышать.

Он вернулся к вечеру, как и обещал горничная, — я услышала шум машины на подъездной дорожке ещё до того, как в дверь постучали и передали, что ужин будет накрыт в малой гостиной, не в парадной столовой.

В восемь я спустилась в гостиную — в облегающем красном платье до колен — и остановилась в дверях. Князь уже ждал. Он стоял у камина, спиной ко входу.

«Малая» гостиная оказалась комнатой с камином, низким столом и двумя диванами, стоящими друг напротив друга. На столе уже стояли свечи, бутылка вина и блюда, которые скорее располагали к разговору, чем к еде, — сыры, фрукты, что-то лёгкое, не требующее внимания.

— Проходи, — произнёс он, оборачиваясь. Его взгляд прошёлся по моему лицу, по шее, по линии плеч, задержался на глубоком вырезе и остановился на глазах — с тем же холодным, изучающим интересом, что и всегда.

— Тебе идёт красный.

Он был в костюме, но без пиджака, с закатанными рукавами и расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, и я поймала себя на мысли, что смотрю на него слишком долго.

— Как прошёл день? — спросил он, наливая вино в два бокала.

— Спокойно, — ответила я, стараясь, чтобы голос прозвучал так же ровно, как его. — Гуляла по дому. Заглянула в библиотеку.

— И как впечатления?

— Внушительная коллекция, — сказала я, забирая протянутый бокал. Пальцы наши соприкоснулись на мгновение дольше необходимого, и я поспешила отвести взгляд к огню в камине, лишь бы не встречаться с его.

— Что-нибудь выбрала почитать?

— Пока присматриваюсь, — ответила я и сделала глоток вина, наслаждаясь тем, как тепло от камина и терпкий вкус на языке понемногу растворяют напряжение, скопившееся за день.

Он сел напротив и вытянул ноги, не сводя с меня взгляда.

— Это вино из Тосканы, — сказал он, кивнув на мой бокал. — Виноградникам, с которых его собирают, больше трёхсот лет.

— Триста лет, — повторила я, глядя на бокал так, будто видела его впервые. — И правда чувствуется разница с обычным вином?

— В глубине вкуса, — ответил он, — оно раскрывается постепенно, глоток за глотком.

Он замолчал, наблюдая, как я подношу бокал к губам и делаю ещё один глоток, будто хотел увидеть, замечу ли я то, о чём он только что говорил. Вино и правда открывалось иначе с каждым разом — сначала терпкость, потом что-то более мягкое, почти сладкое, что оставалось на языке даже после того, как я отставила бокал.

— У меня есть предложение, — произнёс он наконец, и в этой фразе прозвучало не столько предложение, сколько приговор, обжалованию не подлежащий. — Давай сыграем.

— В карты?

— Нет, не в карты, — он чуть качнул головой, и свет камина скользнул по его лицу, делая черты резче, а взгляд — темнее. — В игру, которая называется «правда или желание». Правила ты наверняка знаешь, но я всё равно напомню: я задаю тебе вопрос, и ты либо отвечаешь правду, либо выполняешь моё желание. Потом твой черёд. Если не хочешь ни того, ни другого — снимаешь с себя одну вещь.