Удивило то, что сам он заглядывал в комнату по несколько раз за день — то с чаем, то просто взглянуть на градусник, то безо всякой видимой причины, просто садясь на край кровати и молча наблюдая, как я сплю.

О визитке, о наказании, о котором он говорил накануне, — обо всём этом на время пришлось забыть, вытесненным простой, животной необходимостью просто пережить эти два дня жара и слабости.

К третьему дню температура наконец спала, оставив после себя лишь усталость и лёгкое головокружение при резких движениях. Я перебралась в гостиную, устроившись на диване с пледом, и щёлкала пультом от телевизора, не находя ничего, что могло бы задержать моё внимание дольше пары минут.

Дверь открылась, и вошёл Князь — в футболке и домашних штанах, что казалось почти таким же непривычным, как и всё произошедшее за последние два дня.

— Как самочувствие? — спросил он, останавливаясь у дивана.

— Жить буду, — ответила я, не отрываясь от бесплодных поисков хоть чего-то интересного на экране.

Он молчал секунду, разглядывая меня с тем задумчивым выражением, что я уже научилась замечать за последние дни, а потом, без всякого предисловия, опустился на диван рядом.

— Что смотришь? — спросил он, кивнув на экран.

— Ничего, — призналась я. — Всё подряд, в надежде найти что-то не самое скучное.

— Дай сюда, — сказал он, протягивая руку за пультом.

Я отдала пульт, наблюдая, как он быстро пролистывает каналы, останавливаясь ровно настолько, чтобы понять, что показывают, и снова листая дальше, пока не наткнулся на старый чёрно-белый фильм.

— Этот подойдёт, — сказал он, откладывая пульт на подлокотник. — Не самая весёлая история, но лучше, чем то, что ты пыталась смотреть до этого.

— Вы серьёзно? — спросила я, покосившись на него. — Не думала, что вам нравятся такие фильмы.

— Значит ты плохо меня знаешь, — ответил он, не отрывая взгляда от экрана.

Мы досмотрели вступительные титры в тишине, и я украдкой покосилась на него, пытаясь понять, всерьёз ли он остаётся или это очередная форма контроля — просто более мягкая, замаскированная под заботу.

— Вы это уже видели? — спросила я, кивнув на экран.

— Раз десять, наверное, — ответил он. — Отец любил старое кино. По воскресеньям мы обязательно что-то смотрели вместе.

Он произнёс это буднично, почти вскользь, но что-то в его голосе — редкая, случайно проскользнувшая нотка тепла — заставило меня посмотреть на него другими глазами.

— Каким он был? — спросила я тихо, не до конца понимая, откуда взялась смелость задать этот вопрос без всякой игры и правил, просто из искреннего любопытства.

С тех пор, как я выздоровела, дни потекли иначе. Не то чтобы правила игры отменились — по утрам мы всё ещё сидели за одним столом, обмениваясь ничего не значащими фразами о планах на день, — но что-то неуловимо изменилось после того вечера с фильмом. Взгляды задерживались чуть дольше положенного, а молчание за завтраком стало не тревожным, а почти уютным.

Я всё откладывала очередную вылазку. Говорила себе, что нужно дождаться подходящего момента, что после болезни стоит поберечь силы, — но с каждым днём всё яснее понимала: дело не в моменте. Я боялась того, что могу найти. Боялась, что правда разрушит то хрупкое, необъяснимое тепло, которое начало появляться между нами.

Одно дело испытывать желание к красивому хоть и опасному мужчине, но совсем другое влюбиться по настоящему.

Я ловила себя на том, что жду его возвращения, прислушиваюсь к шагам в коридоре, за завтраком украдкой разглядываю его пальцы, вспоминая, как они касались моего лица.

Это пугало куда сильнее, чем любые угрозы. Потому что желание можно контролировать. А вот любовь — нет. И я боялась, что если позволю себе сделать ещё один шаг навстречу, то обратной дороги уже не будет.

И даже если допустить, что он никак не связан со смертью отца, — он не тот мужчина, с которым я могла бы быть счастлива. Он игрок. Он сам говорил это снова и снова, и всё, что происходило между нами, было для него частью какой-то изощрённой партии. Но что будет, когда игра ему наскучит? Что будет, когда я перестану быть загадкой, которую хочется разгадать, и превращусь в очередную историю, о которой он даже не вспомнит?

Я не знала, сколько ещё простояла бы так у окна, глядя в окно и пытаясь разобраться в собственных мыслях, если бы не звук шагов за спиной — знакомый, твёрдый, тот самый, что я научилась узнавать за эти дни безошибочно.

Князь вошёл без предупреждения, как всегда, и остановился в паре метров, рассматривая меня с тем же изучающим, непроницаемым выражением лица, к которому я так и не привыкла.

— Собирайся, — произнёс он. — Мы едем кое-куда.

— Куда? — спросила я, оборачиваясь.

— Увидишь.

Я накинула пальто и последовала за ним, чувствуя, как внутри нарастает тревога вперемешку с чем-то ещё — тем самым предвкушением неизвестности, которое всегда появлялось в его присутствии и которое я безуспешно пыталась подавить.

Машина мчалась по городу, оставляя позади знакомые улицы, и вскоре за окном замелькали промзоны, склады, а затем и вовсе что-то неопознаваемое — старые кирпичные корпуса, заброшенные заводские трубы, граффити на бетонных заборах. Князь молчал, глядя в окно, и его профиль на фоне мелькающих пейзажей казался высеченным из мрамора.

— Вы случайно не похищать меня собираетесь? — спросила я, пытаясь разрядить тишину, которая стала почти невыносимой.

— Уже похитил, если ты не заметила. — Он повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на предвкушение, которого я раньше за ним не замечала. — Но сегодня нас ждет более необычная компания. Лучше держись рядом.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но что-то в его тоне — лёгкая, почти незаметная ирония — заставило меня промолчать, лишь плотнее сжав руки на коленях. Воображение услужливо подкидывало одну картину мрачнее другой: подвалы, запертые комнаты, люди, о которых лучше не знать лишнего.

Дальше дорога свернула с шоссе на неприметный просёлок, и минут через десять машина остановилась перед высоким забором, за которым угадывались очертания вольеров и построек, совсем не похожих на промышленные корпуса, что мы проезжали.

— Что это за место? — спросила я, выходя из машины вслед за ним, чувствуя, как тревога и любопытство борются друг с другом где-то под рёбрами.

— Моё, — коротко ответил он. — Место, о котором мало кто знает.

Он направился к воротам, где уже ждал пожилой мужчина в рабочей куртке, поприветствовавший Князя коротким кивком, каким приветствуют хорошего знакомого.

За забором обнаружился небольшой, ухоженный зоопарк — вернее, приют, судя по всему, не рассчитанный на посетителей: ни касс, ни ярких вывесок, только чистые, просторные вольеры и негромкое, деловитое движение персонала, кормящего животных.

Напряжение, сковавшее меня в машине, начало отступать, сменяясь удивлением — таким сильным, что я не сразу нашла что ответить.

— Сюда привозят тех, кого больше некуда девать, — произнёс Князь, пока мы шли по дорожке между вольерами. — Изъятых у контрабандистов, брошенных нерадивыми хозяевами, раненых настолько, что дикая природа их уже не примет обратно.

Что-то в его голосе — спокойное, деловитое — не вязалось с тем образом, который я успела составить за эти дни: холодного, расчётливого хищника, для которого всё вокруг лишь инструмент или добыча.

Мы остановились у одного из вольеров, где за толстым стеклом лежала чёрная пантера — крупная, мускулистая, с рваным шрамом через всё плечо, но с на удивление спокойными, почти сонными глазами.

— Её привезли три года назад из передвижного цирка, — сказал Князь, облокотившись на ограждение. — Издевались так, что от нее шарахались собственные дрессировщики. Я купил ее, когда узнал, что цирк собирается его усыпить.

Он произнёс это буднично, без всякого пафоса, но что-то в том, как он смотрел на животное — без снисходительности, без превосходства, а с чем-то похожим на уважение, — заставило меня посмотреть на него самого совсем другими глазами.