— Мой отец не имел отношения ни к чему подобному, — возразила я. — Он был архитектором, а не бандитом.

— Твой отец ушёл из дела, когда родилась ты, — сказал Павел Сергеевич мягко, почти сочувственно. — Хотел дать тебе другую жизнь. Мы с Игорем остались.

Имя резануло слух — я никогда прежде не слышала, чтобы Князя называли по имени, и на мгновение с трудом соотнесла это простое, человеческое «Игорь» с тем человеком, которого знала.

— Три года назад, — продолжил он, — твой отец узнал о сделке, которая могла стоить Игорю не только бизнеса, но и свободы. Он не смог просто закрыть на это глаза и пришёл к Игорю, чтобы поговорить, предупредить, может быть, отговорить от того, во что тот ввязался.

— И что случилось? — спросила я, чувствуя, как голос садится до шёпота.

Павел Сергеевич посмотрел на меня долгим, полным сочувствия взглядом, и в этом взгляде было столько отработанной, убедительной боли, что я не могла найти в нём ни единой фальшивой нотки.

— Через три недели твоего отца не стало, — сказал он тихо. — И, зная Игоря так, как знаю его я, мне трудно поверить, что это простое совпадение.

Комната будто накренилась, и я вцепилась пальцами в подлокотники кресла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Вы хотите сказать, что Князь убил моего отца, — произнесла я, и собственный голос показался мне чужим, доносящимся откуда-то издалека.

— Я не могу утверждать это наверняка, — сказал Павел Сергеевич, — но слишком много совпадений, чтобы считать это случайностью. Твой отец узнал то, что могло навредить Игорю, — и через три недели его не стало.

Он подался вперёд, и его голос понизился до почти интимного, доверительного тона.

— Я знал твоего отца двадцать лет, Тая. Он был мне почти братом. С тех пор как его не стало, я ищу способ добраться до правды — но одному мне не пробиться через стену, которой Игорь окружил себя. Мне нужна помощь. Кто-то внутри его дома, кому он доверяет.

Я подняла на него взгляд, всё ещё пытаясь осмыслить услышанное.

— Вы хотите, чтобы я шпионила за ним?

— Я хочу, чтобы восторжествовала справедливость, — ответил Павел Сергеевич мягко. — А для этого нужны доказательства. У Игоря наверняка сохранились документы, связанные с теми годами, — то, что он не рискнёт держать в открытом доступе, но и не станет уничтожать полностью.

— И вы хотите, чтобы я их нашла.

— Я хочу, чтобы ты узнала правду, — поправил он. — Но решать тебе. Я не заставляю. Просто предлагаю способ узнать, что на самом деле случилось с твоим отцом, вместо того чтобы жить дальше в неведении.

Я молчала, глядя на свои руки, судорожно вцепившиеся в подлокотники кресла. Всё во мне сопротивлялось этой мысли — сама идея использовать доверие, которое начало между нами образовываться, для того, чтобы предать его, казалась чем-то грязным, недостойным даже той мести, ради которой я сюда пришла три недели назад.

Но тут же, будто в противовес этому сопротивлению, всплывало другое: лицо отца на старой фотографии, его последние недели, полные азарта и планов на будущее, оборванные так внезапно и жестоко. Если Павел Сергеевич прав — если Игорь Князев действительно позволил этому случиться, или, хуже того, сам приложил к этому руку, — то он не заслуживал этого доверия.

— Мне нужно подумать, — сказала я наконец, поднимаясь с кресла.

— Разумеется, — ответил он, тоже вставая. — Но не думай слишком долго, Тая. Может быть слишком поздно.

Он проводил меня до двери, и, уже стоя на пороге, я обернулась.

— Почему вы ждали три года? — спросила я. — Если знали правду всё это время, почему не пришли ко мне раньше?

Что-то мелькнуло в его лице — быстрая, едва уловимая тень, — прежде чем он ответил.

— Я не знал, где тебя искать, — сказал он просто. — А когда наконец узнал — узнал и то, что ты уже сама нашла дорогу в его дом. Оставалось только ждать удобного момента, чтобы с тобой поговорить.

Ответ прозвучал логично, даже сочувственно, но что-то в этой краткой заминке перед ним засело у меня в памяти занозой, которую я пока не могла ни объяснить, ни забыть.

Всю дорогу до особняка я просидела, глядя в окно такси невидящим взглядом, прокручивая в голове каждое слово Павла Сергеевича, пытаясь найти в них трещину, за которую можно было бы зацепиться, — но чем больше я вспоминала разговор, тем убедительнее он казался.

В особняке Марина Петровна сообщила, что Князь уже вернулся и ждёт меня к обеду, и я поднялась к себе — переодеться, привести мысли в порядок, придумать хоть какое-то объяснение своему отсутствию, если понадобится.

Он сидел за столом, когда я вошла в столовую, — как обычно, безупречный, спокойный, — и при виде меня поднялся навстречу с той непривычной теплой улыбкой, которая появилась после вчерашней ночи.

— Как прошёл день? — спросил он, целуя меня в висок так буднично, будто делал это уже сотню раз, а не впервые в жизни.

Я замерла на мгновение, чувствуя, как это простое, нежное прикосновение сталкивается лбом к лбу с тем, что я только что услышала о нём в номере отеля.

— Спокойно, — ответила я, отводя взгляд к сервированному столу, лишь бы не встречаться с его глазами. — Гуляла по магазинам.

Ложь далась мне легче, чем я ожидала, — возможно, потому что впервые за всё это время лгала не из страха разоблачения, а из необходимости выиграть время, чтобы разобраться в собственных чувствах.

— Что-нибудь купила? — спросил он, усаживаясь напротив.

— Не нашла ничего интересного, — сказала я.

Он кивнул, не выказав ни капли подозрения, и завтрак — вернее, поздний обед — потёк в привычном русле коротких, ничего не значащих фраз. Но я то и дело ловила себя на том, что разглядываю его лицо чуть дольше обычного, будто ища в нём подтверждение или опровержение всему, что услышала от Павла Сергеевича, и не находила ничего однозначного. Ни явной вины. Ни очевидной невинности. Просто человек, которого я, кажется, уже не могла судить объективно, как бы ни старалась.

Следующие несколько дней дались мне тяжелее, чем я ожидала.

Внешне ничего не изменилось — мы всё так же завтракали вместе, обмениваясь короткими репликами о планах на день, проводили вместе вечера, а ночи заканчивались в одной постели, — но внутри меня будто поселился холодный, тревожный сквозняк, который я не могла унять, сколько ни пыталась.

Я старалась не отстраняться слишком явно — боялась выдать себя раньше времени, — но, видимо, справлялась хуже, чем думала.

На третий вечер, за ужином, он отложил приборы и посмотрел на меня с тем внимательным, изучающим прищуром, который я так хорошо успела изучить.

— Ты стала другой, — сказал он тихо. — После нашей первой ночи.

Сердце дрогнуло — не от страха разоблачения, а от того, как много скрывалось за этой короткой фразой.

— Не заметила, — солгала я, чувствуя, как под его взглядом становится трудно дышать.

— Ты постоянно отводишь глаза. Не договариваешь фразы до конца. — Он помолчал, и что-то в его лице на мгновение стало жёстче обычного. — Ты пожалела?

— Дело не в этом, — сказала я поспешно, не готовая ни подтвердить, ни опровергнуть его слова полностью.

— Тогда в чём? — спросил он, и в его голосе впервые за все эти дни прозвучало что-то похожее на настоящую тревогу, тщательно спрятанную за привычной резкостью.

— Ничего, — сказала я. — Просто устала.

Он смотрел на меня ещё долгую секунду, и я видела, как в его глазах происходит какая-то внутренняя борьба — между желанием надавить, потребовать правды, и чем-то более осторожным, почти робким, чего я никогда прежде в нём не замечала.

— Как скажешь, — произнёс он наконец, и в этой короткой фразе, лишённой всякой теплоты, я услышала эхо той самой ледяной интонации, с которой он встретил меня в день аукциона.

Остаток ужина прошёл в тишине, куда более тяжёлой, чем любое из наших прежних напряжённых молчаний, и я чувствовала, как с каждой минутой между нами вырастает стена, рождённая недоверием, которое я не могла ни объяснить ему, ни просто отбросить.