Он покачал головой, и в его голосе прозвучала спокойная, почти снисходительная уверенность человека, объясняющего очевидное.

— Ни в коем случае. Не сейчас. — Он подался чуть вперёд. — Если ты вдруг исчезнешь именно в тот момент, когда начнётся проверка, он сразу поймёт, откуда дул ветер. Свяжет одно с другим — и тогда все наши усилия окажутся напрасны. И это может быть опасно для тебя.

— То есть мне остаться, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой мысли.

— Оставайся, веди себя как обычно, — ответил он. — Ты нужна мне ещё немного — как глаза внутри его дома, пока механизм не заработает в полную силу. Как только начнётся официальное расследование, тебе ничто не будет угрожать — уже не важно, узнает он о твоей роли или нет. Но до тех пор — притворяйся. Ты справишься.

Он снова посмотрел на меня, и холодная деловитость в его глазах сменилась теплотой и благодарностью.

— Ты даже не представляешь, что ты сделала, Тая. Ты восстановила справедливость. Твой отец гордился бы тобой.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Ком в горле мешал говорить. Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей — мягко, почти по-отечески.

— Иди, — сказал он. — Отдыхай и не думай ни о чем. Он получит, то что заслужил.

Я вернулась в особняк к обеду. Марина Петровна встретила меня в холле, сообщила, что Князь звонил и просил передать, что вернётся поздно, и ушла по своим делам, оставив меня одну. Я поднялась в свою комнату, опустилась на кровать и долго сидела неподвижно, глядя в стену.

Всё кончено. Я сделала то, ради чего пришла. Теперь оставалось только ждать, когда запущенный мной механизм начнёт свою разрушительную работу.

Я чувствовала себя странно — опустошённой, но в то же время лёгкой, будто сбросила с плеч груз, который тащила три долгих года.

Но где-то глубоко внутри, под слоями праведного гнева и холодного удовлетворения, что-то саднило — тупой, ноющей болью, которую я не могла ни объяснить, ни прогнать. Что-то, что не имело ничего общего со справедливостью. Что-то, чему я боялась дать имя.

Вечером вернулся Князь. Я услышала его шаги в коридоре и заставила себя выйти навстречу, хотя каждая клеточка тела кричала о том, чтобы запереться в комнате и не видеть его больше никогда.

Он стоял у окна в гостиной, когда я вошла, и при виде меня повернулся — усталый, но с той самой тёплой улыбкой, что появилась после нашей первой ночи и которую я так боялась увидеть снова.

— Не спится? — спросил он.

— Ждала тебя, — ответила я, и это была не совсем ложь. Я действительно ждала. Просто не так, как он думал.

Он подошёл ближе, его пальцы коснулись моего виска, убирая прядь волос, а потом он наклонился и легко, почти невесомо поцеловал меня туда, где билась жилка.

— Как прошёл день? — спросил он.

— Спокойно, — солгала я. — Гуляла в саду. Читала. Ничего особенного.

Он кивнул, не выказав ни тени подозрения. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на меня с тем спокойным, доверительным теплом, которого я не видела в нём раньше и которое теперь разрывало мне сердце.

— У меня был паршивый день, — признался он. — Бесконечные переговоры, тупые вопросы, партнёры, которые нервничают без повода. — Он провёл ладонью по лицу, будто стирая остатки этого дня. — Я думал о тебе. Это помогало.

Я сглотнула ком в горле. Он думал обо мне. А я в это время крала документы из его сейфа.

— Пойдём, — сказал он вдруг, беря мою руку и переплетая пальцы со своими. — Хватит с меня этого дня. Я хочу провести этот вечер только с тобой. Без телефонов, без юристов, без всего этого дерьма. Только ты и я.

Я не смогла отказаться. И дело было не в страхе вызвать подозрения. Просто какая-то часть меня, вопреки всему, хотела этого вечера. Хотела побыть с ним. Хотела забыть о том, что сделала, хотя бы на несколько часов.

Мы поднялись в его спальню — ту самую, где он зажёг свечи — несколько штук, расставленных на прикроватной тумбе и каминной полке. Их неровный, живой свет наполнил комнату теплом, которого не мог дать ни один камин. Достал из шкафа бутылку вина и два бокала.

— Это то самое, тосканское, — сказал он, разливая вино. — То, которое ты пила в наш первый вечер у камина.

— Я помню, — ответила я, принимая бокал. — Ты сказал, что виноградникам больше трёхсот лет.

На мгновение его лицо стало серьёзным — он посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он взял свой бокал и опустился на диван у камина, жестом приглашая меня сесть рядом.

Я села, подобрав ноги и повернувшись к огню. Он сидел так близко, что его плечо касалось моего. За окном сгущались сумерки, и в их сером, размытом свете первые снежинки — редкие, одинокие — падали на мёрзлую землю.

— Снег, — прошептала я. — В этом году рано.

— Да, — ответил он. — Я люблю первый снег. Он всегда пахнет по-особенному. Как в детстве.

— Соня звонила, — сказал он, не дождавшись ответа — У неё день рождения в эти выходные. Требует, чтобы ты пришла на семейный ужин.

— Семейный ужин?

— Её слова, не мои. — Он повернулся ко мне. — Она сказала: «Если не приведёшь Миру, можешь вообще не приходить». Так что у тебя нет выбора.

Я попыталась представить этот ужин. Соня, его сестра, единственный человек, кроме родителей, которого он любил безоговорочно. Она требовала моего присутствия на своём дне рождения, как будто я уже была частью семьи. А я только что украла документы, которые могли уничтожить её брата.

— Я приду, — сказала я. — Конечно, приду.

— Отлично, — он снова откинулся на спинку. — Потому что если ты не придёшь, она меня съест.

— А ты боишься Соню?

— До чёртиков, — ответил он без тени улыбки. — Она в семнадцать лет управляется с мной лучше, чем все мои деловые партнёры вместе взятые. Если она когда-нибудь решит заняться бизнесом, я разорюсь за год. А если решит заняться политикой — страна обречена.

Я рассмеялась — впервые за этот день, и смех прозвучал неожиданно легко. Он открыл глаза и посмотрел на меня — странно, пристально, как смотрел в последние дни всё чаще, будто сам не до конца понимал, почему эта женщина всё ещё здесь, рядом с ним, и почему он этому рад.

— Знаешь, — сказал он тихо, — ты красиво смеёшься. Я редко это слышу.

— Я редко смеюсь.

— Я заметил. — Он всё ещё смотрел на меня с тем же странным, пристальным выражением.

Дальше разговор тёк медленно, ни о чём и обо всём сразу — о книгах, о музыке, снова о Соне.

— Было у меня когда-то два друга, — произнёс он тихо, и от этих слов у меня перехватило дыхание. — Давно. Ещё до того, как всё это, — он обвёл рукой комнату, особняк, всё, что его окружало, — стало моей жизнью.

Я замерла, боясь пошевелиться.

— Мы начинали вместе, — продолжил он, и его голос прозвучал глухо, будто доносился сквозь толщу лет. — Верили в одни и те же вещи. Доверяли друг другу так, как можно доверять только в молодости, когда ещё не знаешь цену предательства.

Он замолчал, и я видела, как тени от камина скользят по его лицу, делая черты резче, а взгляд — темнее. В комнате было тихо, только треск дров да наше дыхание — его, ровное и спокойное, и моё, которое я изо всех сил старалась сдерживать.

— А потом? — спросила я, сама не зная, хочу ли услышать ответ.

— С одним из них мы поругались, — сказал он. — Глупо. Из-за женщины. Из-за недоверия. Из-за того, что оба были слишком гордыми, чтобы признать, что ошибались. — Он усмехнулся — горько, безрадостно. — Он до сих пор жив. Но для меня он умер в тот день, когда поверил лжи обо мне и не дал мне шанса объясниться.

— А второй? — спросила я, хотя уже знала ответ. Знала, но всё равно должна была услышать.

Он повернулся ко мне, и в его глазах плескалась такая боль, что я едва не отшатнулась.

— А второго я потерял, — сказал он. — Глупее, чем можно было. Из-за собственной самоуверенности, из-за нежелания услышать то, что он пытался мне сказать.