За окном стемнело окончательно. Снег всё падал, заметая дорожки в саду, и в гостиной стало совсем тихо — только треск дров да наше дыхание.

— Я, наверное, поеду, — сказала я, хотя уезжать не хотелось совершенно.

— Останься. Уже поздно. Дороги замело.

Я помолчала.

— Хорошо. Только если ты не против.

— Я бы не предлагал, если бы был против.

Марина Петровна, будто подслушивая под дверью, возникла ровно в тот момент, когда понадобилась, и сообщила, что восточная спальня готова. Та самая, где я жила в свой первый месяц здесь. Я поднялась по знакомой лестнице, вошла в знакомую комнату, и меня накрыло странным чувством — будто я вернулась домой после долгого отсутствия. Всё было на своих местах: кровать под балдахином, шторы цвета тёмного шоколада, туалетный столик с зеркалом в резной раме.

На подушке лежала книга — та самая, «Архитектура Петербурга», которую я читала в библиотеке и так и не дочитала. К странице была приколота короткая записка, написанная его резким, угловатым почерком: «Оставил, чтобы было что читать перед сном. Спокойной ночи».

Я прижала книгу к груди и улыбнулась. Спокойной ночи. Первая спокойная ночь за долгое, очень долгое время.

Проснулась я поздно — солнце уже вовсю светило в окна, отражаясь от выпавшего за ночь снега. Несколько секунд просто лежала, глядя в знакомый потолок, и пыталась понять, почему мне так спокойно. Потом вспомнила: я в особняке Князя. В той самой комнате, откуда уехала месяц назад, думая, что никогда не вернусь.

В столовой уже накрыли завтрак. Князь сидел на своём привычном месте с чашкой кофе и просматривал что-то в телефоне. Услышав мои шаги, поднял голову.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Как спалось?

— Хорошо, — и впервые за долгое время это не было ложью.

Он кивнул и подвинул ко мне корзинку с круассанами.

— Марина Петровна расстаралась. Просила передать, что ты слишком худая и тебя нужно кормить.

— Она очень добрая. Передай ей спасибо.

— Ты ей нравишься.

Я не стала ничего отвечать — только улыбнулась и потянулась за круассаном.

Завтрак прошёл почти в тишине, уютной и спокойной. Я пила кофе и думала о том, что хочу, чтобы это утро длилось как можно дольше.

— У меня сегодня дела в городе, — он отложил телефон. — Но к вечеру вернусь. Если хочешь, можешь остаться. Или поехать со мной. Решай сама.

— Останусь. Прогуляюсь по саду. Если ты не против.

— Я не против.

Он поднялся и, уже стоя в дверях, вдруг обернулся.

— Тая.

— Да?

— Я скучал.

Он вышел, не дожидаясь ответа. А я осталась сидеть за столом, прижимая к груди чашку с остывшим кофе, и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Канун Нового года выдался морозным и ясным. За две недели, прошедшие после суда, снег выпадал ещё дважды, а потом ударил мороз, и теперь деревья в саду стояли в серебре, а дорожки хрустели под ногами.

Я переехала в особняк за несколько дней до праздника. Не насовсем — просто на каникулы, как выразился Князь, когда за ужином вдруг отложил вилку и спросил, не хочу ли я провести Новый год с ними. «Соня всё равно бы тебя вытребовала, — добавил он. — Так что можешь считать, что у тебя нет выбора». Я согласилась. Не потому что выбора не было, а потому что не хотелось быть в другом месте.

Соня, примчавшаяся накануне, обняла меня с порога и тут же потащила в гостиную — наряжать ёлку.

— В прошлом году брат нарядил её сам, — рассказывала она, протягивая мне коробку с игрушками. — Представляешь? Чёрные шары и серебряные ленты. Ни одной цветной гирлянды. Выглядело так, будто тут не праздник, а траур.

— Я слышу, — донёсся голос Князя из кабинета.

— Ты должен это слышать! — крикнула Соня в ответ. — В этом году будет нормальная ёлка!

Нормальная ёлка означала полный хаос: стеклянные шары всех цветов, золотую мишуру, гирлянду, которая мигала слишком быстро, и звезду на макушке, которую Соня водрузила сама, встав на цыпочки. Князь появился в дверях гостиной, когда мы уже заканчивали. С минуту он молча разглядывал результат, а потом изрёк:

— Похоже на взрыв на фабрике игрушек.

— Это комплимент? — уточнила я.

— Это диагноз.

Но в его глазах мелькало что-то тёплое, почти мальчишеское, и я знала, что ему нравится. Может, даже больше, чем чёрные шары и серебряные ленты.

Перед полуночью Марина Петровна накрыла стол в малой гостиной — не в парадной столовой, а именно там, где мы обычно сидели вдвоём. Свечи, мандарины, шампанское в серебряном ведёрке и тот самый яблочный пирог, который она теперь пекла при каждом удобном случае. Соня, раскрасневшаяся от беготни, забралась в кресло с ногами и включила телевизор — по всем каналам шли праздничные концерты и старые советские фильмы.

— Ещё пять минут, — объявила она. — Я загадала желание, так что не мешайте.

— Зачем загадывать заранее? — спросил Князь, наполняя бокалы.

— Чтобы сбылось наверняка. Не сбивай мне настрой.

Мы чокнулись под бой курантов. Шампанское было ледяным и колким, и пузырьки щекотали нос. Соня выпила свой бокал залпом и тут же убежала звонить подругам, оставив нас вдвоём.

Я стояла у окна, глядя на заснеженный сад. Он подошёл и встал рядом — молча, как часто делал в последние дни. За окном, где-то вдалеке, уже запускали первые фейерверки — разноцветные вспышки отражались в тёмном стекле.

— С Новым годом, — произнесла я негромко.

— С Новым годом, Тая.

Помолчали.

— Знаешь, — он вдруг повернулся ко мне, — когда ты впервые появилась в этом доме, я думал, что ты — просто очередная проблема, которую нужно решить. А потом...

— А потом? — я подняла на него глаза.

— А потом ты осталась. И всё изменила.

Я не нашлась, что ответить. Да и не нужно было. Мы стояли у окна, и фейерверки за стеклом вспыхивали один за другим, расцвечивая ночь золотом и алым. Где-то в доме смеялась Соня, на кухне Марина Петровна гремела посудой, и в воздухе пахло хвоей, мандаринами и яблочным пирогом.

Впервые за три года я встречала Новый год не наедине со своим горем, а среди людей, которые стали мне дороги. И это было лучшее, что могло со мной случиться.

Утро второго января выдалось ленивым и морозным. За окнами особняка искрился снег, а в спальне было тепло и полутемно — тяжёлые шторы всё ещё не раздвинули, и солнечный свет пробивался лишь узкой полоской у самого пола. Я лежала, уткнувшись носом в плечо Игоря, и слушала его дыхание.

— Куда бы ты хотела поехать? — спросил он, не открывая глаз, и его пальцы лениво скользнули по моей спине.

— В смысле?

— У меня есть неделя относительной свободы. Соня укатила к подругам, рабочие обещали не звонить без крайней необходимости. Хочу увезти тебя куда-нибудь.

— Не знаю. — Я перевернулась на живот, глядя на него. — Раньше я никогда особо не путешествовала. Работа, отец, потом… всё остальное.

— Тогда выбирай наугад. Море? Горы? Загранпаспорт у тебя, полагаю, есть?

Я рассмеялась, ткнув его в бок.

— Есть.

— Значит, решено. — Он перекатился на бок, оказавшись лицом ко мне, и его ладонь легла на мою щёку. — Дай мне пару дней всё организовать. Хочу, чтобы это было заслуженно. После всего.

— Звучит подозрительно похоже на очередное желание в игре.

— Считай это желанием без правил, — он наклонился и легко, почти невесомо коснулся губами моего лба. — Просто ты и я где-нибудь, где никто нас не знает.

Его губы скользнули ниже — по виску, по скуле, — и остановились в миллиметре от моих. Я подалась вперёд, сокращая это расстояние, и поцелуй, начавшийся как лёгкий, почти игривый, быстро стал глубже. Его пальцы зарылись в мои волосы, а вторая рука легла на талию, притягивая ближе.

— Тебе не кажется, что мы завтракать собирались? — прошептала я, прерывая поцелуй, хотя всё тело уже отзывалось знакомым, тягучим теплом.