— Дети играют в такие игры на школьных вечеринках.

— Дети, — повторил он с лёгкой усмешкой, — играют, чтобы узнать, кому нравится мальчик из соседнего класса. — Он подался чуть вперёд, и голос его стал тише, весомее. — Взрослые играют, чтобы узнать друг о друге то, что не решились бы спросить трезвыми.

— И вам интересно узнать что-то обо мне?

Он не ответил сразу. Молчание растянулось настолько, что я услышала, как потрескивает полено в камине, как где-то в доме едва слышно тикают часы — тот самый звук, что преследовал меня с первой ночи здесь.

— Мне интересно узнать тебя настоящую, — произнёс он наконец. — Иногда достаточно всего одного правдивого ответа, чтобы понять о человеке больше, чем за месяц обычных разговоров.

Что-то в его голосе — спокойное, почти небрежное — не вязалось с тяжестью самих слов, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Отказаться означало признать, что я боюсь. Согласиться означало впустить его чуть ближе, чем мне бы хотелось.

— Ну так что? — спросил он. — Струсишь?

Я хотела возразить — сказать, что боюсь не игры, а того, о чём он решится спросить и что ему придёт в голову пожелать, — но слова застряли в горле, так и не родившись.

— Кто начинает? — спросила я, чувствуя, как внутри борются страх и азарт.

— Разумеется, я. — Он поставил бокал на стол и чуть подался вперёд, сокращая расстояние между нами до опасного минимума. — Правда или желание?

Я выбрала правду — интуитивно, наивно полагая, что слово безопаснее поступка.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде мелькнуло что-то новое — почти азартное предвкушение.

— Ты боишься меня? — спросил он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение, облечённое в вопросительную форму.

Я хотела ответить уклончиво, но что-то в его взгляде не оставляло пространства для полуправды.

— Да, — произнесла я тихо.

— Правильно делаешь.

— Моя очередь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как его. — Правда или желание?

Он откинулся на спинку дивана, явно наслаждаясь тем, что роли на мгновение поменялись.

— Правда, — ответил он.

Я растерялась — все безопасные вопросы вдруг показались слишком мелкими, а по-настоящему важные — слишком рискованными, чтобы задавать их в первый же вечер за бокалом вина.

— Вы когда-нибудь жалели о чём-то по-настоящему? — спросила я наконец. — Не о сделке, не о потерянных деньгах. О чём-то, что нельзя исправить.

Что-то мелькнуло в его лице — быстро, почти незаметно, — и тут же спряталось за привычной невозмутимостью.

— Однажды, — произнёс он коротко. — Но сегодня я не готов это обсуждать.

— Это не входит в правила игры, — заметила я.

Он расстегнул массивные часы на запястье и положил их на стол — небрежно, будто это ничего не значило.

— Раз не плачу правдой — заплачу вот этим.

— Моя очередь, — сказал он, и голос его снова обрёл прежнюю лениво-властную интонацию. — Правда или желание?

Комната вдруг сузилась до размеров этого вопроса. Свеча дрогнула — или дрогнули мои собственные руки, сжимающие ножку бокала, — и я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Откуда вы… — начала я, и осеклась, понимая, что сама эта заминка уже была признанием.

— Нет ничего, о чем бы я не знал в своем доме. — сказал он ровно, не сводя с меня взгляда, тяжёлого, немигающего.

Я молчала, лихорадочно взвешивая последствия каждого возможного ответа. Признаться — значило потерять всё, ради чего я сюда пришла. Солгать — рискнуть снова быть уличённой, как это уже случалось дважды.

— Я искала книгу, — произнесла я наконец, заставляя голос звучать твёрдо, хотя внутри всё сжималось от страха. — Мне было скучно. Ваша библиотека — единственное место в этом доме, куда мне не запрещали заходить.

Он смотрел на меня долгую, невыносимую секунду, и в этом взгляде читалось не подозрение, а нечто более тревожное — разочарование человека, который ждал честности и не получил её.

— Книгу, — повторил он медленно, будто пробуя слово на вкус, как пробуют вино, чтобы понять, не испорчено ли оно. — Хорошо. Пусть будет книга.

Он не стал спорить, не стал уличать меня во лжи, хотя я видела — он чувствовал фальшь в моих словах. Просто пригубил вино и перевёл взгляд на огонь, и от этого молчания мне стало не по себе.

— Моя очередь спрашивать, — сказала я, поспешно, желая разорвать повисшую тишину. — Правда или желание?

— Желание, — произнёс он, и в голосе его прозвучала та ленивая, порочная нотка, что всегда предвещала испытание, которого я не могла предугадать заранее.

Я растерялась лишь на мгновение, а потом, будто вино растворило последние остатки благоразумия, произнесла:

— Покажите мне вашу татуировку, — сказала я, кивнув на едва заметный тёмный край рисунка, выглядывающий из-под воротника. — Всю. Я хочу увидеть её целиком.

Слова вырвались прежде, чем я осознала их до конца — вино, тепло камина и что-то ещё, чему я не подобрала названия, толкнули меня на эту дерзость, и теперь отступать было поздно. Я видела, как в его глазах мелькнуло удивление — настоящее, не наигранное, — и на мгновение мне показалось, что я наконец застала его врасплох.

— Любопытная просьба, — произнёс он, и голос прозвучал чуть суше обычного.

Он поднял руку к воротнику и медленно, не торопясь, расстегнул ещё одну пуговицу, затем ещё, обнажая ключицу и часть груди. Татуировка оказалась крупнее, чем я представляла, — тёмные линии, складывающиеся во что-то похожее на герб или символ, старый, явно нанесённый много лет назад, судя по тому, как выцвели чернила.

При свете камина его тело казалось высеченным из тёплого мрамора. Широкие плечи, рельеф мышц под гладкой кожей, узкая талия, тёмная дорожка волос, исчезающая под ремнём брюк. Я заставила себя не отводить взгляда, хотя внутри всё горело.

— Довольна? — в его голосе послышалась та самая усмешка, но теперь она звучала иначе — глубже, опаснее, будто он тоже почувствовал, как воздух между нами наэлектризовался до предела.

Я подалась вперёд, разглядывая рисунок при свете камина, но так и не смогла разобрать деталей до конца — свет играл на его коже, искажая линии, а сам он сидел неподвижно, позволяя мне смотреть, но не произнося ни слова.

— Что она означает? — спросила я тихо, не удержавшись.

— Ты получила своё желание, — произнёс он. — Хочешь знать больше — дождись, пока я выберу правду.

Он опустился обратно в кресло, но теперь, без рубашки, его близость ощущалась иначе: интимнее, острее, почти невыносимо.

— Моя очередь. Правда или желание?

Я знала, что должна была выбрать правду — это было безопаснее. Но что-то в его взгляде, в этом хищном ожидании, заставило меня, вопреки здравому смыслу, произнести другое слово.

— Желание.

Он молчал несколько долгих секунд, и я видела, как в его тёмных глазах мелькают одна за другой возможности — он перебирал их, точно колоду карт, выбирая ту, что причинит мне наибольшее, самое изысканное замешательство.

— Сними платье, — сказал он наконец, и голос его прозвучал так буднично, что смысл сказанного дошёл до меня не сразу. — И надень мою рубашку.

— Вы с ума сошли, — прошептала я, чувствуя, как жар приливает к щекам и одновременно расползается куда-то ниже, предательский, постыдный.

— Возможно, — согласился он спокойно, не сводя с меня взгляда.

Он щёлкнул пальцами, и через мгновение в дверях появилась горничная, неся на вытянутых руках белую мужскую рубашку — тонкую, явно дорогую, и молча положила её на спинку соседнего кресла, после чего исчезла так же бесшумно, как появилась.

Я осталась стоять, глядя то на рубашку, то на Князя, который наблюдал за мной с тем же спокойствием, с каким наблюдал бы за редким насекомым, пойманным под стекло, — с любопытством, лишённым всякой жалости.

— Правило игры одно, — произнёс он тихо. — Выбрала желание — исполняй.