Я шагнула вперёд, и свет ударил в глаза — резкий, беспощадный, выжигающий всё лишнее. На мгновение я перестала видеть зал, только белое марево перед глазами и гулкий стук собственного сердца где-то в горле. А потом зрение вернулось, и я увидела их.

Мужчины в дорогих костюмах, женщины в масках, блеск драгоценностей, приглушённый золотистый свет, запах шампанского и духов вперемешку с чем-то пряным и тёмным. Всё это напоминало театр, только здесь продавали не билеты на спектакль, а живых актрис. Мужчины поднимали таблички с номерами — лениво, со знанием дела, как на скучном аукционе антиквариата. Ведущий, лощёный и улыбчивый, выкрикивал суммы, и цифры взлетали одна за другой: миллион, два, два с половиной. Они звучали как удары молотка по дереву — глухо, тяжело, неотвратимо.

Но я почти не слышала их, потому что мой взгляд был прикован к тёмной ложе наверху.

Там, над залом, в глубоком кресле, обитом тёмным бархатом, сидел человек в чёрной маске — такой же, как у всех гостей, без украшений, без намёка на индивидуальность, — и всё же его невозможно было спутать ни с кем другим. Никто в этом зале не держался с такой спокойной, почти ленивой властностью, никто не смотрел на происходящее так, словно всё вокруг — и сцена, и торги, и люди, — существовало лишь для его развлечения.

Князь.

Его взгляд давил — тяжёлый, почти физически ощутимый. От него хотелось то ли спрятаться, то ли, наоборот, расправить плечи. Я выбрала второе. Вскинула подбородок, расправила плечи и посмотрела прямо в эти глаза. Секунда. Две. Пять. Целая вечность, в которую уместилось всё: мой страх, моя ненависть, моя надежда и — где-то на самом дне — странное, пугающее чувство, будто я стою на краю пропасти и вот-вот шагну в неё по собственной воле.

А потом из зала раздался голос:

— Три миллиона!

Я вздрогнула и перевела взгляд. В первом ряду, за столиком, накрытым белоснежной скатертью, сидел мужчина в бордовом фраке — грузный, пожилой, с толстыми пальцами, унизанными перстнями. Его лицо лоснилось в золотистом свете, а улыбка была такой, что у меня всё внутри сжалось в ледяной ком. Так улыбается человек, который точно знает: он получит то, за что заплатил.

Зал вокруг зашелестел. Я услышала, как одна из девушек за кулисами ахнула, а другая прошептала: «Только не Лысый... бедняжка». Распорядительница рядом со мной перестала улыбаться и отвела глаза.

— Кто это? — спросила я, едва шевеля губами.

— Вадим Аркадьевич, — ответила она коротко. — Бизнесмен. Постоянный клиент. Девочки после него… долго восстанавливаются.

Долго восстанавливаются. Эти два слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

— Три миллиона — раз! — ведущий взмахнул молотком.

— Три с половиной! — раздалось с другого конца зала. Высокий мужчина в сером костюме поднял табличку. Лысый обернулся, оскалился и бросил:

— Четыре.

— Четыре с половиной! — не уступал второй.

Я стояла на сцене, и моё сердце колотилось где-то в горле, пока цифры летали над моей головой, как теннисный мяч. Четыре миллиона восемьсот тысяч. Пять миллионов. Пять миллионов двести.

Лысый снова поднял табличку и рявкнул:

— Шесть!

Публика стихла.

Его соперник покачал головой и отказался от дальнейшей борьбы.

Ведущий поднял молоток:

— Шесть миллионов — раз! Шесть миллионов — два…

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то хлопал Лысого по плечу, кто-то поздравлял, женский смех звенел где-то у бара. А я стояла на сцене и не могла пошевелиться. Внутри всё рухнуло. Надежда, которая только что вспыхнула, погасла с такой скоростью, что мне показалось, будто меня ударили под дых. Он поднял руку. Он сделал ставку. А потом просто позволил другому меня забрать. Почему? Зачем он вообще вмешался, если не собирался идти до конца?

Грачёв повернулся ко мне и подмигнул — медленно, смакуя момент, как гурман перед изысканным блюдом. А потом поднялся и отвесил шутовской поклон залу.

Меня развернули за плечи и повели прочь. Ноги стали ватными, и каждый шаг давался с трудом, будто я шла по колено в воде. У самого края сцены я успела бросить последний взгляд на тёмную ложу — она была пуста. Князь исчез. Просто встал и ушёл, словно всё, что здесь произошло, больше его не занимало.

Мне завязали глаза чёрной лентой, и мир исчез — не сразу, а постепенно, словно кто-то медленно выкручивал ручку громкости, оставляя меня наедине с собственным дыханием и оглушительным стуком сердца. В этой внезапной темноте всё остальное стало острее, резче, ближе: звук шагов, запахи, прикосновения чужих рук, которые вели меня по бесконечному, как мне казалось, коридору. Руки были вежливыми, но равнодушными — так ведут не человека, а дорогую мебель, которую боятся повредить до прибытия заказчика.

Где-то впереди хлопнула дверь, и уличный воздух ударил в лицо, принося с собой запах мокрого асфальта и бензина, смешанный с ноябрьской сыростью. Я вдохнула его полной грудью, надеясь, что холод отрезвит меня, прогонит липкий страх, расползающийся по телу, но страх не уходил — он лишь затаился, свернулся где-то в животе ледяным клубком, ожидая своего часа.

Меня усадили в машину, и кожаное сиденье, которое, наверное, должно было казаться роскошным, обожгло холодом даже сквозь тонкую ткань плаща, накинутого на плечи. Я попыталась заговорить, спросить, куда меня везут, но голос прозвучал глухо и беспомощно, и никто не удостоил его ответом. Дверца захлопнулась, отрезав меня от внешнего мира, и автомобиль плавно тронулся с места.

Я откинулась на спинку сиденья и, вместо того чтобы поддаваться панике, заставила мозг работать: считала повороты, запоминала звуки — шум шин, сменившийся шорохом гравия, отдалённый гул города, стихающий с каждой минутой. Если побег и был возможен, у меня будет только один шанс, и я не собиралась тратить его впустую.

Когда машина наконец остановилась и меня вывели наружу, я начала считать шаги — тринадцать до двери, потом ещё какое-то количество через анфиладу комнат, слишком много поворотов, чтобы удержать их все в памяти. Хватка на моём локте была уверенной, но не грубой — не той, что ожидаешь от людей, привыкших иметь дело с пленницами, готовыми бежать при первой возможности. Это меня и настораживало, и давало слабую, отчаянную надежду: если они не ждут сопротивления, у меня будет преимущество внезапности.

Повязку сняли только внутри — в просторном холле, судя по гулкому эху шагов и запаху свежего дерева и старой кожи. Мужчина, что вёл меня, на секунду отступил, чтобы закрыть за собой дверь, и в этот короткий промежуток его хватка на моей руке ослабла.

Это был мой момент.

Я рванулась в сторону — туда, где, как мне казалось, начинался коридор, ведущий обратно к выходу, — и успела сделать не больше трёх шагов, прежде чем поняла свою ошибку: коридор оказался тупиком, упирающимся в глухую стену с единственной запертой дверью. За спиной раздались тяжёлые, неторопливые шаги, будто мужчина точно знал, что мне некуда деться, и не считал нужным спешить.

— Смелая попытка, — произнёс он, останавливаясь в паре шагов позади меня. — Но бесполезная.

Я обернулась, тяжело дыша, чувствуя, как отчаяние и злость на саму себя смешиваются в горле в тугой, горький ком. Мужчина не выглядел рассерженным — скорее, слегка удивлённым, будто не ожидал, что я вообще решусь на подобное.

— Пойдёмте, — сказал он, беря меня за локоть уже крепче, без прежней сдержанности. — Хозяин ждёт.

Он повёл меня обратно через холл, и с каждым шагом я чувствовала, как тлеющая во мне решимость сменяется паникой. Голос распорядительницы на аукционе снова зазвучал в голове — «девочки после него долго восстанавливаются», — и я представила, что меня ждёт за той дверью, к которой он меня вёл: обрюзгшее лицо, толстые пальцы в перстнях, запах табака и одеколона, а о том что он со мной сделает я боялась даже думать.

Я замедлила шаг — почти против воли, тело само отказывалось приближаться к неизвестности, — но хватка на моём локте лишь стала крепче, вынуждая идти вперёд.