— Вы иногда ее навещаете? — спросила я.

— Раз в пару недель, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на смущение — первое, что я у него увидела за всё время.

Пантера, будто узнав его силуэт за стеклом, поднялась и, лениво потянувшись, подошла ближе, потёршись плечом о прозрачную перегородку с почти кошачьей, домашней нежностью.

— Кажется, она вас узнала, — заметила я, невольно улыбнувшись.

— Или почуяла, что я принёс мясо, — сказал Князь, кивнув на служителя, уже направлявшегося к вольеру с ведром, и в этой короткой шутке — такой простой, такой не вписывающейся в образ хозяина «Элизия» — было что-то обезоруживающее.

Утро выдалось непривычно тихим. Я спустилась к завтраку чуть позже обычного, дав себе несколько лишних минут перед зеркалом чтобы собраться с мыслями, которые за ночь так и не улеглись в сколько-нибудь связную картину.

Князь уже сидел за столом, когда я вошла, — в своей привычной позе, с чашкой кофе и телефоном в руке, — но что-то неуловимо отличалось от всех предыдущих завтраков. Он поднял на меня взгляд чуть быстрее обычного, будто ждал моего появления, а потом снова уткнулся в экран с почти демонстративной сосредоточенностью.

— Доброе утро, — сказала я, садясь на своё место.

— Доброе.

Повисла пауза — не тяжёлая, но странная, наполненная тем, о чём ни один из нас не решался заговорить первым. Я потянулась за кофейником, и в тот же момент он потянулся за ним же, и наши руки на долю секунды соприкоснулись над столом. Оба отдёрнули их одновременно — почти синхронно, почти комично, — и я, не удержавшись, коротко рассмеялась.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на удивление собственной реакцией, а потом сам подвинул кофейник в мою сторону — уверенно, будто и не было секунду назад никакой заминки.

— Прошу, — сказал он, и голос его звучал ровно, почти буднично, но взгляд задержался на мне чуть дольше положенного.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается непривычное, тёплое смущение.

Он вернулся к телефону, я — к своей чашке, и несколько минут мы молчали, оба старательно избегая темы, которая всё равно незримо присутствовала между нами, занимая куда больше места, чем любой из привычных разговоров о планах на день.

— Как спалось? — спросил он наконец, и в этом обычном, ритуальном вопросе, который он задавал мне каждое утро, на этот раз прозвучало что-то новое — настоящий интерес, а не привычная проверка на очередную ложь.

— Плохо, — призналась я, впервые за всё время ответив честно на этот вопрос. — Слишком много думала.

Он отложил телефон — полностью, а не просто на секунду, — и посмотрел на меня с той же прямотой, что и накануне у вольера с лисицей.

— О чём же? — спросил он тихо, и в его голосе не было ни капли той неуверенности, что мелькнула мгновение назад, — только спокойное, немного властное любопытство человека, привыкшего получать ответы на свои вопросы.

Я открыла рот, чтобы ответить — то ли отшутиться, то ли, наоборот, сказать хоть часть правды, — но так и не успела, потому что где-то в глубине дома хлопнула входная дверь и по коридору застучали быстрые, лёгкие шаги, вовсе не похожие на осторожную поступь прислуги.

— Он что, правда решил прятать новую пассию, никому не показывая? — раздался звонкий, насмешливый девичий голос ещё до того, как дверь в столовую распахнулась настежь.

На пороге стояла девушка — совсем юная, лет семнадцати, с растрёпанными от ветра волосами и рюкзаком, небрежно закинутым на одно плечо, будто она заскочила не в особняк, а в студенческое общежитие. Она была не похожа на Князя ни одной чертой — светлее, мягче, с живыми, любопытными глазами, — и всё же в развороте плеч, в том, как уверенно она держалась, безошибочно читалось семейное сходство.

— Соня, — произнёс Князь, и в его голосе прозвучала смесь досады и той самой, редкой теплоты, которую я уже начинала распознавать под всеми его масками. — Тебя разве не должны были предупредить, что нельзя врываться без звонка?

— Меня предупреждали, — весело откликнулась она, падая на свободный стул рядом со мной так, будто была здесь каждый день. — Именно поэтому я и не позвонила.

Она перевела взгляд на меня — открытый, любопытный, без и следа той настороженности или враждебности, которую я невольно готовилась встретить, — и улыбнулась так широко, что на щеках обозначились ямочки.

— А ты, значит, и есть та самая Мира, — сказала она, потянувшись за круассаном с моей тарелки без малейшего смущения. — Наконец-то в этом доме появился хоть кто-то интересный.

— Соня.

— Что? — она невинно похлопала ресницами, откусывая от украденного круассана. — Я всего лишь констатирую факт За последний год ты приводил сюда — сколько? — двух женщин, и каждая вела себя так, будто корона мира прилагается в комплекте. А эта, — она кивнула на меня, разглядывая с неприкрытым интересом, — похожа на нормального человека. Прогресс.

Я чуть не поперхнулась кофе. Князь не улыбнулся и не смутился — лишь смерил сестру долгим, тяжёлым взглядом, тем самым, каким он усмирял, кажется, весь остальной мир.

— Два дня, — произнёс он коротко, не отвечая на её реплику напрямую. — Потом обратно к учёбе.

— Посмотрим, — весело откликнулась Соня, ничуть не обескураженная его тоном. — У меня вообще-то каникулы.

Она повернулась ко мне, подпёрла подбородок ладонью и посмотрела так открыто, что я не сразу нашлась с ответом.

— А ты откуда? Чем занимаешься? Сколько тебе лет, кстати? Брат, конечно, ничего не расскажет — он патологически скрытный, — но, может, ты не такая безнадёжная.

— Двадцать пять. Я из Москвы, работаю в галерее, — ответила я, невольно улыбнувшись её напору. — А здесь оказалась… — на мгновение замялась, подыскивая безопасную формулировку, — временно. У меня как раз образовался отпуск, и твой брат любезно предложил его заполнить.

Соня фыркнула, переводя взгляд на Князя с плохо скрываемым удовольствием.

— Зная моего брата, — протянула она, — «любезно предложил» звучит подозрительно похоже на «не оставил выбора».

— Соня, — произнёс Князь тем же ровным, предупреждающим тоном, каким уже дважды за это утро пытался остановить сестру, но в его взгляде, брошенном на меня, мелькнуло что-то похожее на сдержанное веселье — едва заметное, но настоящее.

— Ой, всё, молчу, — она закатила глаза, но улыбка так и осталась на её лице. — Я просто озвучила то, что и так все понимают.

Она поднялась из-за стола, отряхнула крошки с колен и посмотрела на меня с той обезоруживающей прямотой, которая, кажется, была её фирменной чертой.

— Ладно, я пошла в свою комнату, — весело бросила Соня уже от двери. — Вечером жду подробностей, Мира. И не вздумай отделаться дежурными фразами — я умею распознавать вранье не хуже брата.

Князь уехал вскоре после завтрака — коротко бросил, что вернётся к вечеру, и я осталась в доме вдвоём с Соней. Она, как и предсказывал брат, не заставила себя ждать: не прошло и получаса, как в дверь моей комнаты постучали.

— Ты занята? — спросила она, заглядывая внутрь без приглашения. — Пойдём гулять. Я покажу тебе сад — брат его сам проектировал. Это единственное, чем можно здесь похвастаться, кроме библиотеки.

Я согласилась — отчасти из вежливости, отчасти потому, что Соня, при всей её непосредственности, не вызывала у меня того напряжения, что возникало в присутствии Князя.

Мы вышли в сад, и она привела меня к старой беседке, которую Князь отказался сносить, — деревянной, увитой голыми сейчас ветвями плюща, с низкой скамьёй, застеленной пледами, и старыми фонариками, развешанными под крышей. Фонарики ещё горели, хотя было еще утро, — тёплый, мягкий свет, совсем не похожий на холодную роскошь остального дома. На перилах стояли две кружки и термос, и Соня, заметив мой удивлённый взгляд, пояснила с лёгкой усмешкой: