Он помолчал, изучая меня долгим, оценивающим взглядом, а потом усмехнулся — горько, устало.

— Наблюдательная, — сказал он. — Хорошо. Раз уж мы партнёры, ты заслуживаешь знать всё.

Он откинулся на спинку стула, и в его позе появилась странная, почти облегчённая расслабленность человека, слишком долго носившего маску.

— Пятнадцать лет я смотрел, как Игорь строит свою безупречную империю, — начал он. — Легальный бизнес, репутация, уважение — всё то, чего я лишился после нашего разрыва. И знаешь, что самое обидное? Он даже не замечал меня все эти годы. Жил своей жизнью, будто я — просто неприятное воспоминание из прошлого.

— Из-за чего вы поругались? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Из-за моей жены, — произнёс он после паузы, и в его голосе впервые прорвалась настоящая, неприкрытая боль.

— Что случилось? — спросила я тихо, стараясь, чтобы вопрос прозвучал сочувственно, а не с нетерпением.

— Я застал их, — сказал он. — Свою жену — полуобнажённую, в его доме, поздно ночью. Не знаю, что произошло до того, как я вошёл, но достаточно было того, что я увидел. А потом, когда всё раскрылось, выяснилось, что он сам добивался её месяцами, а после того, как получил своё, — бросил, будто мусор.

— И с тех пор вы…

— С тех пор я делаю всё, чтобы он почувствовал хоть малую часть того, что чувствовал я, — сказал Орлов, и в его глазах вспыхнуло что-то по-настоящему тёмное. — Годами. По крупицам. Срываю сделки, подкупаю нужных людей, распускаю слухи в нужных кругах — всё, что могло замедлить его, лишить покоя, напомнить, что за всё приходится платить.

Я смотрела на него и с некоторым удивлением осознавала: передо мной сидел не тот холодный, расчётливый стратег, каким он казался в нашу первую встречу в туалете кафе. Двадцать лет сдерживаемой обиды, судя по всему, весили тяжелее, чем его привычная осторожность, — а редкая возможность выговориться перед кем-то, кто не осуждал, а слушал с сочувствием, оказалась соблазном, перед которым даже такой человек, как он, не смог устоять.

— А документы, которые я украла? — спросила я. — Это тоже было частью этого плана?

— Последний, решающий удар, — подтвердил он с мрачным удовлетворением. — Жаль, что не сработал. Но я найду другой способ. Всегда нахожу.

— А мой отец? — спросила я тише, чувствуя, как голос предательски дрогнул уже не от притворства. — Вы правда верите, что Игорь причастен к его смерти?

Орлов помолчал, и что-то в его лице на мгновение стало менее уверенным.

— Я не знаю наверняка, — произнёс он наконец. — Может быть, причастен. Может, нет. Но зная Игоря, я не удивился бы ни тому, ни другому.

— Тогда почему вы были так уверены, когда рассказывали мне это в первую нашу встречу? — спросила я, не сумев скрыть горечи в голосе.

— Потому что уверенность — это то, что тебе было нужно услышать, — ответил он спокойно. — Сомневающийся союзник — плохой союзник, Тая. А мне требовалась твоя помощь.

Он произнёс это буднично, почти без эмоций, и от этого расчётливого равнодушия внутри у меня похолодело сильнее, чем от любого прямого обвинения.

Я опустила взгляд на свою чашку, чувствуя, как внутри поднимается волна настоящей, уже не наигранной тошноты. Три года я гналась за призраком справедливости, а всё это время моей болью просто удобно пользовались — сначала неизвестность, потом этот человек, безжалостно превративший моё горе в оружие.

Нужно было закончить разговор, не выдав себя.

— У меня есть доступ к его переписке с некоторыми партнёрами, — сказала я, заставляя голос звучать деловито, хотя внутри всё сжималось от отвращения к собственной лжи. — Мне нужно время, чтобы скопировать всё аккуратно, не вызывая подозрений. Дайте мне неделю.

— Хорошо, — кивнул Орлов, явно удовлетворённый моей предусмотрительностью.

— Мне пора, — сказала я, поднимаясь. — Не хочу, чтобы меня заметили здесь дольше необходимого.

— Разумеется, — Орлов тоже поднялся, придерживая меня за локоть на прощание. — Я буду ждать твоего звонка.

Я кивнула, заставляя себя улыбнуться, прежде чем выйти из кофейни на промозглый декабрьский воздух.

Только завернув за угол, вне пределов видимости из окна, я позволила себе прислониться к стене и наконец выключить диктофон дрожащими пальцами.

Готово. Всё было готово — оставалось только решить, куда нести эту запись дальше.

Я стояла у стены ещё несколько минут, прижимая окоченевшие пальцы к карману, где лежал диктофон. Все получилось. Этого хватит. Конечно не для того, чтобы посадить его — пока нет, — но для того, чтобы начать расследование. Для того, чтобы кто-то, обладающий властью, наконец посмотрел на Орлова не как на респектабельного бизнесмена, а как на человека, который годами планомерно уничтожал своего врага.

Я дошла до дома пешком, не чувствуя холода. В квартире села за стол, достала диктофон и подключила его к ноутбуку. Создала копию записи на компьютере, потом ещё одну — на флешке, потом отправила файл Алисе с коротким сообщением: «Сохрани. На всякий случай».

Теперь — самое сложное. Решить, куда её нести.

Полиция. Самый очевидный, самый правильный путь. Я могла бы прийти в участок завтра утром, положить запись на стол и рассказать всё — про отца, про «Элизий», про Орлова. Но что, если у него есть связи? Что, если у него везде есть люди, готовые замять скандал? Что, если запись признают недостаточной уликой, а меня — обиженной женщиной с поддельным паспортом?

Князь. Он знает, как с ним бороться. У него есть юристы, связи, опыт. Но захочет ли он вообще меня слушать после всего, что я сделала.

Он дал мне правду. Теперь я должна дать ему оружие. Даже если он никогда меня не простит. Даже если он возьмёт эту запись и снова укажет мне на дверь.

Решение пришло не как озарение — как холодная, ясная уверенность, похожая на ту, что вела меня три года назад, когда я покупала парик и фальшивый паспорт. Только теперь я шла не разрушать.

Я открыла телефон и нашла его номер. Пальцы дрожали, но я набрала сообщение:

«Мне нужно встретиться. У меня есть кое-что, что ты должен услышать. Это касается Орлова. Я хочу, чтобы справедливость восторжествовала. Тая».

Я нажала «отправить» и отложила телефон экраном вниз, чувствуя, как сердце колотится в груди. Ответ он или нет. Но я сделала всё, что могла.

Теперь оставалось только ждать.

Он не ответил на сообщение. Ни через час, ни через два, ни к утру. Я прождала до рассвета, то и дело проверяя телефон, — но экран оставался пустым.

Утром я всё же заставила себя выйти из дома. Работа не ждала, и я погрузилась в чертежи, пытаясь отвлечься. Но мысли снова и снова возвращались к диктофону, к флешке в ящике стола, к записи, которая могла изменить всё.

Через два дня он позвонил.

— Я получил твое сообщение. Что у тебя есть?

Голос звучал ровно, без эмоций — тот самый деловой, холодный тон, которым он разговаривал с партнёрами по бизнесу.

— Запись разговора с Орловым, — я, старалась, чтобы голос звучал так же ровно. — Он признаётся в том, что годами вредил тебе. Рассказывает о мотивах. Этого достаточно, чтобы начать расследование.

Пауза.

— Приезжай завтра в офис. В полдень. Знаешь адрес?

— Знаю.

— Тогда до завтра.

Он отключился.

На следующий день, ровно в полдень, я стояла перед стеклянными дверями его офиса. Охрана проводила меня наверх. Секретарша попросила подождать и скрылась за дверью. Я сидела, сжимая в руках конверт с флешкой, и пыталась унять дрожь.

Дверь открылась, и он вышел — в безупречном сером костюме, собранный, холодный. Кивнул в сторону кабинета.

— Проходи.

Я вошла. Кабинет — строгий, функциональный, без роскоши. Только стол, кресла, панорамное окно.

— Показывай, — сказал он, опускаясь в кресло.