— Это моё место. Брат редко приходит сюда. Так что можешь расслабиться.

Я села на скамью, и Соня устроилась напротив, налив нам обеим чай из термоса — простой, травяной, с запахом мяты и чего-то ягодного. Мы говорили о пустяках: о саде, о книгах, о её учёбе. Она спрашивала меня о галерее, я рассказала ей о своём любимом проекте — старой картине, которую мы восстанавливали два года, — и о том, как пахнет старая штукатурка, когда её снимаешь слой за слоем, добираясь до подлинника. Соня слушала так, как не слушал никто, — подавшись вперёд, с горящими глазами, — и я поймала себя на мысли, что впервые за последние дни мне не хочется врать.

— Ты любишь свою работу, — сказала она, когда я замолчала. — Редко встретишь человека, который так говорит о своём деле. Обычно все ноют про зарплату и начальников, а ты… — она покачала головой, подыскивая слово, — ты словно светишься.

Я отвела взгляд, смутившись. Комплименты от Сони звучали иначе, чем от её брата, — в них не было двойного дна, только искренность, от которой я отвыкла.

— А чем ты хочешь заниматься? — спросила я, чтобы перевести разговор на неё.

— Журналистикой, — ответила она без колебаний. — Писать о том, что важно. Не про политику, не про скандалы — про людей. Про таких, как ты, например. — Она усмехнулась. — Брат, конечно, в ужасе. Считает, что это опасно. Но он просто привык всех контролировать.

Мы ещё долго сидели в беседке, болтая о том о сём, и я не заметила, как напряжение последних дней начало понемногу отпускать меня. Соня рассказывала о своих каникулах, о подругах, о том, как однажды пыталась сбежать из дома в четырнадцать лет, чтобы поехать на рок-фестиваль, и как Князь лично приехал за ней в другой город, не сказав ни слова упрёка. В её рассказах он представал совсем другим — не холодным хищником, а старшим братом, который ворчит, но всегда рядом, когда нужен.

Потом мы вышли из беседки и медленно побрели по дорожке к старому фонтану. Вода в нём давно замёрзла, и каменная чаша покрылась тонкой коркой льда, в которой отражалось серое ноябрьское небо. Соня остановилась, глядя на замёрзший фонтан, и вдруг спросила:

— Он тебе нравится?

Я чуть не споткнулась.

— Что?

— Мой брат, — повторила она всё так же спокойно, не сводя глаз с замёрзшей воды. — Он за завтраком делал вид, что читает новости, а сам ни разу не перелистнул страницу, смотрел на тебя. — Она наконец повернулась ко мне и усмехнулась. — Так что? Нравится?

Я выдержала её взгляд, хотя это потребовало усилий.

— Мы знакомы всего неделю, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — По-моему, рано делать какие-то выводы.

— Неделю, — повторила Соня задумчиво. — А ты ему уже интересна. Обычно он теряет интерес к людям через пару часов. — Она сунула руки в карманы куртки и пошла дальше по дорожке. — Ладно, это не мое дело. Но я надеюсь, ты здесь не ради денег?

Это прозвучало иначе, чем можно было ожидать, — без вызова и без угрозы. Скорее устало, будто она уже видела такое раньше и не хотела повторения.

— Потому что он этого не заслуживает, — добавила она тише. — Он, конечно, засранец, но засранец с принципами. И я не хочу, чтобы кто-то снова их растоптал.

Я сглотнула. «Снова». Это слово зацепилось в сознании, но я не стала спрашивать — не сейчас, не у неё. Вместо этого я просто кивнула:

— Я не ради денег.

— Тогда пошли в дом, — сказала она, и её голос снова зазвучал легко, будто и не было этого разговора. — Ты наверное замерзла.

Весь остаток дня прошёл как в тумане. Соня, к счастью, больше не допрашивала меня: после обеда она засела в библиотеке с ноутбуком и наушниками, а я бродила по комнате, переставляя с места на место пустую чашку и прислушиваясь к шороху шин на подъездной дорожке. Князь вернулся, когда за окном уже сгустились ранние ноябрьские сумерки, и дом сразу наполнился звуками — приглушённый голос в холле, шаги в кабинете, тихое позвякивание посуды, которую Марина Петровна понесла ему наверх.

За ужином мы сидели втроём, и Соня, кажется, нарочно болтала за всех, заполняя паузы, которые мы с Князем оставляли после каждого слова. Он был вежлив, собран, но ни разу не посмотрел мне в глаза дольше пары секунд. После ужина Соня уехала — коротко попрощалась, чмокнула брата в щёку и умчалась, оставив после себя ощущение сквозняка и тишины. В доме снова стало пусто, но теперь эта пустота ощущалась иначе — не гнетущей, а наполненной ожиданием, мы остались вдвоём.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — сказала я наконец, поднимаясь со стула.

Князь мотнул головой и вышел следом по своим делам.

Весь оставшийся вечер я провела в своей комнате, пытаясь отвлечься на книги, но слова расплывались перед глазами. Мыслями я снова и снова возвращалась к приюту, к его улыбке, к поцелую, который длился всего несколько секунд, но оставил после себя долгое, тёплое эхо где-то под рёбрами.

Ближе к девяти я спустилась вниз. В малой гостиной горел камин, и он сидел там — без пиджака, с закатанными рукавами, просматривая какие-то документы. Услышав мои шаги, он поднял голову и отложил бумаги в сторону.

— Не спится? — спросил он устало.

— Не спится, — подтвердила я, останавливаясь у порога. — Можно?

Он кивнул, и я вошла, опускаясь в кресло напротив. Между нами снова горел огонь, и я смотрела на пламя, пытаясь подобрать слова.

— Вы извинились за тот поцелуй, — сказала я наконец. — Как будто пожалели о нём.

— Не пожалел, — ответил он коротко, но что-то в том, как крепко сжались его пальцы на подлокотнике кресла, говорило об обратном — или, может, о чём-то куда более сложном, чем простое сожаление.

— А остановились потому что обещали не прикасаться ко мне, пока я сама не захочу?

— Да, — согласился он ровно.

— А если я хочу? — спросила я тихо, чувствуя, как голос предательски дрожит на последнем слове.

Он замер. По-настоящему замер — я впервые видела его настолько неподвижным, будто вопрос застал его врасплох.

— Ты уверена? — спросил он наконец.

Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но что-то внутри — то самое чувство, что копилось весь этот бесконечный день, — толкало меня вперёд. Я подошла ближе, впервые за всё это время сама сокращая расстояние между нами.

Он не пошевелился, лишь следил за каждым моим шагом потемневшим, напряжённым взглядом, и в комнате вдруг стало нечем дышать — воздух загустел, как перед грозой.

Остановившись перед ним, я наклонилась и робко коснулась его губ своими.

Он застыл на мгновение, а потом издал низкий, гортанный звук, и его рука обхватила мою талию, рывком притягивая меня к себе. Поцелуй перестал быть робким; он стал требовательным, глубоким, будто он сдерживал себя слишком долго, а теперь плотина рухнула разом.

Этот поцелуй был не похож на тот, в приюте. В нём не было ни сдержанности, ни вопроса, ни осторожности — только жадность человека, который слишком долго ждал и больше не собирался ждать ни секунды. Его губы накрыли мои, властно, глубоко, и я ответила ему — так же жадно, так же отчаянно, потому что больше не могла притворяться ни перед ним, ни перед собой.

Его руки скользнули по моей спине, притягивая меня ближе, а потом он подхватил меня под бёдра и поднял. Я обвила ногами его талию, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь тонкую ткань платья. Он понёс меня из гостиной, не прерывая поцелуя, и я не спрашивала куда, — потому что мне было всё равно. Я хотела быть там, где он.

Он опустил меня на кровать в спальне, и я наконец открыла глаза. В темноте, освещённой лишь светом из коридора, его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие черты, тёмные глаза, в которых горел огонь.

Князь навис надо мной, опираясь на локти, и его пальцы медленно, мучительно медленно начали расстёгивать пуговицы на моём платье. Каждое движение было выверенным, будто он растягивал этот момент нарочно. Ткань разошлась, открывая кружево бюстгальтера, и он наклонился, касаясь губами моей ключицы. Я выгнулась навстречу, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.