— Кажется, за тобой приехало твое «светлое будущее», Стас, — тихо произнесла я.

Я отвернулась, не чувствуя ни капли сожаления. Вложила свою ладонь в горячую, надежную руку Артура, и мы вместе, не оглядываясь на скулящее позади нас прошлое, вышли в прихожую — открывать дверь правосудию.

Глава 32 (Стас)

от лица Стаса

Тяжелый, ритмичный грохот кулаков по металлу входной двери отдался вибрацией в самом моем позвоночнике. «Полиция!» — это прозвучало не как предупреждение, а как лязг падающего ножа гильотины.

Мой мозг, замаринованный в дешевом коньяке и липком животном ужасе, наотрез отказался обрабатывать реальность. Я попятился, скользя подошвой итальянского туфля по ламинату, пока не врезался лопатками в деревянный каркас нашей — её — кровати. Каждую долю секунды я ждал, что Варя, следуя своему двадцатилетнему рефлексу, бросится грудью на амбразуру. Что она закричит через дверь: «Вы ошиблись адресом, здесь таких нет!», а потом спрячет меня, отпоит бульоном и придумает, как нас спасти.

Я затаил дыхание, вслушиваясь в звуки коридора. Но вместо истеричного женского крика раздались спокойные, размеренные шаги. А следом — сухой, деловитый щелчок поворачиваемого замка.

Она открыла. Она действительно впустила их.

Я дико оглянулся на окно. Четвертый этаж. Внизу — промерзший ноябрьский асфальт, покрытый коркой льда. Бежать было некуда. Мой гениальный план спасения схлопнулся, превратившись в бетонный мешок.

Они не просто вошли в спальню — они заполнили её собой. Двое крепких мужчин в неброских куртках, от которых за версту несло казенной властью, дешевым табаком и равнодушием к чужим драмам. Их взгляды мгновенно сфокусировались на мне — съежившемся, прижатом к кровати, с размазанной по подбородку кровью от разбитой губы.

— Зимин Станислав Игоревич? — старший из них, с тяжелой челюстью и цепкими глазами, даже не спрашивал. Он констатировал факт.

Один рывок — и меня вздернули с пола. Чужие, жесткие руки профессионально заломили мои запястья за спину. Плечевые суставы взорвались острой болью.

— Эй! Полегче! Я потерпевший! — мой голос дал петуха, взлетев до позорного фальцета. — Вы не имеете права! Это ошибка! Это Павел Аркадьевич, это всё Сюсин подстроил! Я ничего не крал, я только подписывал, что мне давали! Я жертва обстоятельств!

Второй оперативник брезгливо хмыкнул, доставая из внутреннего кармана сложенный лист бумаги.

— Статья 159, часть четвертая. Мошенничество, совершенное организованной группой либо в особо крупном размере. Плюс служебный подлог. Следователю будешь рассказывать про свои «обстоятельства», Зимин. Пошли.

Я задергался в их железной хватке, выворачивая шею, и именно в этот момент увидел их.

Они стояли в дверном проеме. Варя, бледная, но абсолютно прямая, и он. Этот путеец. Артур.

Я смотрел на него, и мое раздутое, израненное эго с треском лопнуло, осыпавшись мне же под ноги грязной трухой. Артур не ухмылялся, не играл желваками, не пытался строить из себя победителя. Он просто стоял — огромный, монолитный блок первобытной мужской силы. Он чуть сместил вес, едва заметным движением прикрыв Варю своим широким плечом. Это был даже не жест, это был инстинкт абсолютного собственника и защитника, для которого я представлял угрозы не больше, чем дохлая муха на подоконнике.

А Варя… Она не пряталась за него от страха. Она опиралась на его ауру, словно наконец-то нашла ту самую каменную стену, которую безуспешно пыталась вылепить из меня все эти годы.

На их фоне я вдруг увидел себя со стороны. Помятый, скулящий мужик в перекошенном пальто, пахнущий перегаром и страхом. Я понял самую страшную вещь: Варя променяла меня не на деньги. Леонора променяла меня на статус, а Варя — на настоящего мужчину. Рядом с этим Артуром я был просто дешевой китайской подделкой, у которой стерлась позолота.

— Пошли, кому сказано, — опер рванул меня вперед.

Мой правый ботинок зацепился за край ковра и слетел с ноги. Я нелепо запрыгал на одном носке, подволакивая ногу, пока меня тащили в коридор. Поравнявшись с Варей, мой мозг, инстинктивно ищущий лазейку, выдал последнюю, жалкую попытку надавить на жалость.

— Варечка! — я затормозил пяткой, повиснув на руках конвоиров. Слезы брызнули из глаз — на этот раз абсолютно искренние. — Варя, умоляю! У тебя же есть деньги сейчас! Найми мне адвоката! Того самого, Семена Михайловича! Я всё верну, я отработаю! Варя, вспомни нашу молодость! Вспомни общагу! Я же отец твоих нерожденных детей! Меня там убьют, Варя! Они меня разорвут!

Я заглянул в её глаза, жадно ища хотя бы каплю прежней, удобной вины, хотя бы тень сочувствия.

Но там не было ничего. Ни слез, ни торжества, ни злорадства. Она смотрела на меня с такой стерильной, ледяной пустотой, с какой смотрят на дурно пахнущий мусорный пакет, который забыли вынести соседи.

— Выводите его, — тихо произнесла она, даже не обращаясь ко мне.

Осознание того, что я для нее умер, ударило в голову черной, кипящей желчью. Если я иду на дно, я должен был утянуть её за собой. Ужас мутировал в бессильную, шипящую злобу.

— Сука! — выплюнул я, извиваясь в хватке полицейских. Капли моей слюны полетели на чистые обои. — Думаешь, ты теперь королева?! Думаешь, вылезла из грязи?! Да ты как была старой бакалейщицей, так и останешься! Кому ты нужна со своими растяжками и обвисшей грудью?!

Я задыхался от собственной ярости, пытаясь ударить в самые её больные точки, в те комплексы, которые сам же заботливо взращивал.

— Он тебя бросит! — я дернул подбородком в сторону Артура. — Поматросит твои булки и вышвырнет! Ты фригидная, Варя! Ты бревно! Ни один нормальный мужик с тобой жить не будет! Ты сгниешь в этой своей муке в одиночестве!

Я ждал, что она сожмется. Что опустит глаза, что краска стыда зальет её щеки.

Но Варя просто подняла руку с идеальным маникюром и небрежно заправила за ухо медно-рыжую прядь своего нового каре. Её губы, на которых всё еще угадывался след чужих поцелуев, изогнулись в легкой, почти снисходительной полуулыбке. Мой яд испарился в воздухе, не причинив ей ни малейшего вреда. У нее был абсолютный, непробиваемый иммунитет к моей грязи.

Меня вытолкнули на лестничную клетку. Бетонный пол обжег ступню через тонкий носок.

Один из оперативников нажал кнопку вызова лифта, второй продолжал жестко держать меня за предплечье. В этот момент в дверном проеме квартиры возник Артур.

Он сделал шаг на площадку. В его огромной, мозолистой ладони были зажаты три раздавленные, почерневшие от мороза розы и дешевая бархатная коробочка из ломбарда — тот самый реквизит, которым я собирался купить себе прощение.

Артур неторопливо приблизился ко мне. Оперативники даже не дернулись, словно почувствовав в нем силу, с которой лучше не спорить.

Артур наклонился и брезгливо, двумя пальцами, засунул этот жалкий букет и коробочку с фианитом в глубокий карман моего расстегнутого пальто.

— Ты свой мусор забыл, актер, — его низкий голос эхом отразился от стен подъезда, вбивая меня в самое дно моего унижения.

Он развернулся и спокойно шагнул обратно в прихожую.

Я стоял на холодной бетонной площадке, опираясь на одну обутую ногу. За спиной Артура я увидел Варю. Теплый, мягкий свет коридора окутывал её плечи золотистым нимбом. Она смотрела на меня в последний раз. А потом тяжелая металлическая дверь мягко пошла на закрытие.

Щелк.

Язычок замка встал на место.

В этот момент приехал лифт, лязгнув ржавыми створками.

— Пошел, — опер толкнул меня в спину.

Я шагнул в кабину, чувствуя, как шипы мертвых роз впиваются мне в бедро сквозь ткань брюк. Двери лифта закрылись, отрезая меня от мира, где пахло корицей и уютом. Впереди меня ждала мигалка полицейского «УАЗика», ледяная камера ИВС, многомиллионные долги Сюсина и абсолютное, бездонное одиночество человека, который собственными руками выкопал себе могилу и сам же в неё лег.