Увидев меня, Стас дернулся. Его глаза, мутные от алкоголя и паники, сначала вспыхнули радостью — сработало! прибежала! — но в следующую секунду, когда из-за моего плеча выступила громадная фигура Артура, эта радость сменилась затравленным ужасом.

План сорвался. Но другого у него не было, и Стас решил отыгрывать спектакль до конца.

Он тяжело, с кряхтением, перевалился на колени. Прямо на почерневшие лепестки роз.

— Варечка… — его голос сорвался на хрип. Он поднял на меня лицо, и в тусклом свете я увидела разбитую, запекшуюся губу и наливающийся лиловым цветом синяк на скуле. Стас картинно провел тыльной стороной ладони по рту, специально размазывая кровь, чтобы выглядеть еще более жалким. — Ты пришла… Я знал, что ты не бросишь. Я стоял там… на краю… и думал только о тебе.

Он протянул ко мне трясущиеся руки, полностью игнорируя Артура, словно того не было в комнате.

— Бес попутал, Варя! — завыл он, раскачиваясь на коленях. — Эта Леонора… она же ведьма! Она выпила из меня все соки! Она обманула меня, Варя! А я дурак, я повелся на красивую картинку! Только сейчас, когда я всё потерял, я понял, что ты — моя единственная. Ты святая женщина, Варя! Я всё осознал! Прости меня! Я на всё готов, я буду землю грызть, только не бросай меня сейчас!

Он потянулся к валяющемуся на полу кольцу, схватил его грязными пальцами и поднял вверх, как величайшее сокровище.

— Я отдал последнее, Варя! Последнее, что у меня было, чтобы купить тебе это… как символ! Мы начнем всё сначала! Мы же семья!

Я стояла и смотрела на него сверху вниз. И самым удивительным открытием этой ночи стало то, что внутри меня не дрогнул ни один мускул. Двадцать лет я реагировала на его боль, как собака Павлова на звонок — бежала спасать, лечить, утешать. А сейчас я смотрела на этого стоящего на коленях мужчину и видела только плохую актерскую игру.

— Встань, Стас, — мой голос прозвучал так ровно и холодно, что он поперхнулся собственными слезами. — Не пачкай ковер.

Он замер, хлопая ресницами.

— Варя… ты не веришь мне?

— Верю? — я сделала шаг вперед. Не для того, чтобы поднять его, а для того, чтобы рассмотреть получше. — Я верю своим глазам. Окно закрыто наглухо, потому что ты всегда боялся сквозняков. Кольцо — грошовая штамповка из ломбарда, которую ты пытаешься выдать за бриллиант, чтобы купить себе пропуск к моим деньгам. Ты не умирать сюда пришел, Стас. Ты пришел спрятаться.

Стас сглотнул. Его руки с кольцом медленно опустились.

— Ты пришел спрятаться за мою юбку от долгов Павла Аркадьевича, — чеканила я каждое слово, словно вбивала гвозди. — От тех самых трех миллионов, которые на тебя повесили на базе, пока ты мнил себя великим махинатором. От коллекторов микрозаймов, которым ты, спасая шкуру, слил мой адрес. Ты даже из окна выброситься не способен без чужой помощи, Стас. Тебе нужен зритель. Но я больше не покупаю билеты на твои спектакли.

Маска мученика слетела с его лица с треском. Глаза сузились, превращаясь в две колючие, налитые ядом щели.

В нем вспыхнула та самая трусливая, отчаянная злоба, которая всегда просыпается в мелких тиранах, когда они осознают потерю контроля. Поняв, что давить на жалость бесполезно, Стас мгновенно сбросил маску страдальца.

— Ах ты дрянь неблагодарная! — прошипел он, упираясь руками в пол и пытаясь резко вскочить на ноги. — Думаешь, раз мужика себе нового нашла, так всё можно?! Да это моя квартира! Моя! Я здесь двадцать лет горбатился, я здесь хозяин!

Он дернулся в мою сторону, пытаясь то ли схватить меня за плечи, то ли доказать свое мнимое превосходство. Но сделать он успел ровно полшага.

Артур не стал кричать. Он не стал размахивать кулаками или принимать угрожающие позы. Он просто сделал один тяжелый, размеренный шаг вперед, заслоняя меня своим широким плечом.

— Сядь, — произнес Артур.

Одно короткое слово. Но оно прозвучало так, словно над головой Стаса занесли бетонную плиту. Мой бывший муж поперхнулся собственным криком. Он инстинктивно попятился, споткнулся о скомканный край ковра и тяжело осел обратно на пол, больно ударившись лопатками о деревянный каркас кровати. Весь его гонор испарился, как дешевый одеколон на ветру, оставив только дрожащую оболочку. Габариты Артура, его ледяной взгляд и спокойная готовность сломать любую преграду действовали безотказно.

Я вышла из-за спины Артура, чувствуя себя абсолютно неуязвимой.

— Ключи, Стас, — я протянула руку ладонью вверх. — Ключи от моей квартиры. Положи их на тумбочку. Немедленно.

Он замотал головой, судорожно сглатывая слюну.

— Варя… мне некуда идти. Меня там убьют.

— Ключи.

Трясущимися, влажными от холодного пота пальцами он полез в карман помятых брюк. Достал связку — ту самую, с брелоком в виде потертого футбольного мяча, которую я подарила ему сто лет назад. Металл жалобно звякнул о деревянную поверхность тумбочки. Этот звук стал последним, завершающим аккордом нашего брака. Моя территория была очищена и возвращена законной владелице.

— А теперь слушай меня внимательно, — я смотрела на него без гнева. Внутри была лишь стерильная, звенящая пустота. — Ты думал, что я буду ненавидеть тебя всю оставшуюся жизнь. Что буду мстить, плакать в подушку и проклинать тот день, когда ты ушел к своей Музе. Но правда в том, Стас, что ты больше не вызываешь у меня даже ненависти. Только брезгливость. Как грязная лужа у подъезда, в которую не хочется наступать.

Я видела, как мои слова уничтожают его веру в собственную значимость надежнее любых побоев. Он всегда считал себя центром моей вселенной, даже в роли злодея. Но стать для меня никем — этого его эго вынести не могло.

— Убирайся в ту жизнь, которую ты сам для себя выбрал, — припечатала я. — И больше никогда не смей подходить к моим дверям.

Стас внезапно заскулил. По-настоящему, по-собачьи. Он пополз по ковру, пытаясь ухватиться за мои ноги, но Артур преградил ему путь носком своего тяжелого ботинка.

— Варечка, ну пожалуйста! — лицо Стаса сморщилось, из носа снова потекла тонкая струйка крови, смешиваясь со слезами. — Оставь меня хотя бы до утра! Я на коврике в коридоре посплю, как собака! Там внизу эти амбалы Сюсина… Они же мне ребра переломали, они меня в лес вывезут! Я не могу на улицу! Варя, Христом Богом молю, не выгоняй!

Человек, который еще месяц назад требовал от меня идеальных отбивных и наглаженных стрелок, который называл меня «пылью под ногами», теперь умолял разрешить ему поспать на половичке для грязной обуви.

И ровно в этот момент, когда его скулеж достиг апогея, тишину спящего подъезда разорвал грохот.

В мою входную дверь постучали.

Это не был звонок или робкий стук соседей. Это были тяжелые, ритмичные удары кулаком по металлу, от которых, казалось, мелко завибрировали обои в коридоре.

Стас поперхнулся воем и замер. Вся кровь в секунду отхлынула от его лица, оставив кожу серой, как пепел из остывшего камина. Он вжался в ножку кровати, пытаясь стать невидимым, пытаясь слиться с плинтусом.

— Они… они меня нашли, — прошептал он одними губами, и в его расширенных зрачках плеснулся чистый, неконтролируемый ужас. — Варя, не открывай… Скажи, что меня здесь нет.

Грохот повторился, еще настойчивее. И следом сквозь металл двери прорвался строгий, усиленный акустикой лестничной клетки мужской бас:

— Полиция! Откройте дверь! Зимин Станислав Игоревич, мы знаем, что вы находитесь внутри! У нас постановление на ваш арест по делу о хищениях в особо крупном размере! Открывайте, или мы применим спецсредства!

Стас обмяк. Он съежился до размеров мыши, его плечи безвольно поникли, а руки упали на пол. Дядя Леоноры, Павел Аркадьевич, не стал марать руки бандитами до конца — он просто включил безжалостную государственную машину, чтобы окончательно списать свои грехи на удобного, трусливого идиота. И эта машина приехала за ним ровно по тому адресу, который он сам указал во всех своих поддельных документах.

Я посмотрела на своего бывшего мужа в последний раз. Запоминая эту жалкую, раздавленную фигуру среди растоптанных роз и чужой лжи.