— Там мое золото! Стас, это мамин подарок! — я почти кричала, чувствуя, как по щекам катятся горячие, злые слезы.

— Считай это компенсацией за моральный ущерб, — он захлопнул крышку коробки. — Золото всё равно старое, безвкусное. Лео такое не носит, а мне пригодится — сдам в ломбард, куплю ей приличный букет к браслету.

Он подхватил две коробки и направился к выходу. Я стояла посреди спальни, глядя на пустой ящик комода, и чувствовала, как внутри меня выгорает всё живое. Не было боли. Была пустота, черная и бездонная, как воронка от взрыва.

В кухне раздался странный звук — шипение и резкий запах гари. Форель. Моя праздничная форель, на которую я потратила столько надежд, окончательно сгорела. Сизый дым начал просачиваться под дверь, заполняя квартиру запахом катастрофы.

Стас остановился в прихожей, уже у самой двери. Он поставил коробки на пол, накинул шарф и посмотрел на меня через плечо.

— Да, чуть не забыл. Машину я забираю себе. Она оформлена на меня, ты водить всё равно не умеешь. Ключи на полке не ищи, они у меня. Прощай, Варя. Не звони мне. Юрист свяжется с тобой по поводу бумаг.

Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. Щелкнул замок.

Я осталась одна.

Я прошла на кухню, словно во сне. Дым стоял коромыслом. Я открыла духовку, и мне в лицо ударила волна жара. На противне лежало что-то черное, обуглившееся, совершенно неузнаваемое. Двадцать лет жизни, запеченные до состояния угольков.

Я выключила газ. В тишине квартиры звук капающей воды из крана стал невыносимым.

Кап. Кап. Кап.

Я опустилась на табуретку, прямо перед накрытым столом. Две тарелки с незабудками. Красивые, чистые. Пустые. В голове пульсировала только одна мысль: у меня в кошельке осталось пятьсот рублей до аванса. Пятьсот рублей и сгоревшая рыба.

Я дрожащими руками потянулась к телефону, лежащему на краю стола. Нужно позвонить Вике. Вика умная, Вика что-нибудь придумает. Она всегда говорила, что Стас — скользкий тип, а я не верила. Я защищала его.

Экран телефона вспыхнул. Я нажала на иконку банковского приложения, чтобы проверить, не осталось ли там хоть чего-то на мелкие расходы.

«Ошибка доступа», — высветилось на экране холодными белыми буквами. — «Ваша карта заблокирована владельцем основного счета. Обратитесь в отделение банка».

Телефон выпал из моих рук, глухо стукнув о линолеум.

Стас не просто ушел. Он выключил меня, как надоевший телевизор. Перекрыл кислород. Запер в клетке моей собственной квартиры, которую он милостиво мне «оставил», предварительно выпотрошив до копейки.

Я посмотрела на сгоревшую форель и вдруг, впервые за этот вечер, не заплакала. Я почувствовала, как в груди, под синим трикотажем, вместо сердца начинает ворочаться что-то холодное и твердое.

— Хорошо, Стасик, — прошептала я в пустоту задымленной кухни. — Посмотрим, как ты задышишь своим «чистым воздухом», когда у тебя кончатся мои деньги.

В этот момент в прихожей снова что-то капнуло. Но это была не вода. Это была моя прошлая жизнь, которая окончательно утекла в канализацию, освобождая место для чего-то нового. Страшного, непонятного, но моего.

Глава 3 (Стас)

от лица Стаса

Дверь за спиной захлопнулась с тем самым звуком, с которым закрывается крышка гроба — плотно, окончательно и с легким шипением уплотнителя. Я постоял на лестничной клетке, поправляя воротник пальто. В ноздри еще бился этот невыносимый домашний дух: жареная рыба, какой-то лимонный освежитель и застоявшийся запах старых обоев.

Господи, как же долго я этим дышал. Двадцать лет в консервной банке.

Коробки в руках казались невесомыми. Весь мой прошлый мир уместился в три картонки, и это было лучшее, что случалось со мной за последние два десятилетия. Я не чувствовал вины. Знаете, что я чувствовал? Облегчение. Словно я всю жизнь тащил на гору огромный валун, который назывался «обязательствами», а потом просто разжал руки и смотрел, как он катится в пропасть, подпрыгивая на камнях.

Лифт в нашем — теперь уже точно «их» — подъезде пах мокрой псиной и какими-то забродившими отходами. Я смотрел на свое отражение в мутном зеркале, исцарапанном местными подростками. Подтянутый, в хорошем пальто, с лицом человека, который знает себе цену. И рядом с этим образом совершенно не вязалась Варя в её вечном трикотажном недоразумении и с глазами побитой собаки.

— Прости, дорогая, — шепнул я своему отражению. — Но в «Панорамный» с бакалейным отделом не пускают.

На улице ноябрь окончательно сошел с ума: мелкая ледяная крупа секла лицо, превращая грязь под ногами в скользкое месиво. Я дошел до своей машины — серебристого кроссовера, на который мы копили три года (точнее, она откладывала премии, а я просто кивал, что это хорошая идея). Я бросил коробки на заднее сиденье. Туда же, на пассажирское, полетел конверт с деньгами и жестяная шкатулка.

Я сел за руль, захлопнул дверь и на секунду прикрыл глаза. Тишина. В салоне пахло только новой кожей и моим парфюмом. Никакого запаха котлет. Никаких жалоб на то, что в магазине опять «завал с накладными».

Я положил ладонь на конверт. Сто двадцать тысяч. Пухлая пачка пятитысячных, перетянутая аптечной резинкой. Варя называла это «фондом холодильника». Я усмехнулся, запуская двигатель. Глупая, наивная женщина. Она искренне верила, что если мы купим огромный серебристый гроб для хранения кефира, наша жизнь станет лучше. А жизнь становится лучше, когда ты перестаешь считать копейки на кассе.

Я не воровал эти деньги. Я взял свое «выходное пособие». За все те вечера, когда мне приходилось выслушивать её скучные истории про поставщиков. За все те отпуска в дешевых гостевых домах, где в номерах пахло хлоркой, потому что Варя считала Турцию «необоснованным расточительством». Это была плата за мою загубленную молодость.

В бардачке лежал чек. Я достал его, в который раз перечитывая: «Браслет. Сапфиры. Бриллианты». Сто пятьдесят тысяч. Почти все мои личные заначки и часть этого конверта ушли на то, чтобы сегодня вечером я мог выглядеть в глазах Леоноры тем, кем я всегда хотел быть. Победителем.

Телефон на приборной панели ожил. На экране высветилось фото: Леонора на фоне лазурного моря, волосы разметаны ветром, на лице — та самая дерзкая улыбка, которая заставляет мужчину чувствовать себя либо богом, либо рабом.

— Да, Лео, — я нажал на кнопку громкой связи, стараясь, чтобы голос звучал максимально уверенно.

— Стасик, ты где пропал? — её голос, капризный и мелодичный, прошелся по моим нервам, как смычок по струнам. — Мы забронировали столик в «Облаках» на восемь. Если мы опоздаем, Аркадьич будет в ярости. Ты же знаешь, как он ценит пунктуальность.

— Я уже в пути, маленькая. Задержался на базе, пришлось закрыть пару важных вопросов по отчетам. Всё в силе.

— Ты не забыл про… маленькую деталь? — она понизила голос, и я буквально кожей почувствовал её лукавство. — Сегодня важный вечер. Дядя будет присматриваться к тебе. Он ищет зама, который умеет не только считать стулья на складе, но и производить впечатление.

— Всё со мной, Лео. Обещаю, ты будешь сиять ярче всех в этом ресторане.

Я отключил вызов. Руки на руле слегка подрагивали — то ли от предвкушения, то ли от адреналина.

Павел Аркадьевич Сюсин. Владелец мебельной империи, человек-скала. Леонора была его слабостью, его любимой игрушкой, которой он позволял всё. И если я стану частью этой семьи, передо мной откроются двери, о существовании которых Варя даже не подозревала. Для неё «карьерный рост» — это когда тебя ставят на ревизию винного отдела. Для меня — это власть.

Я выехал со двора, в последний раз мазнув взглядом по окнам нашей кухни. Там всё еще горел свет. Наверное, Варя сидит над своей сгоревшей рыбой и не понимает, почему мир рухнул. Ей всегда было сложно принимать перемены. Она любила стабильность, а стабильность — это другое название для застоя. Она была как старый, уютный, но безнадежно дырявый тапочек. В нем удобно дома, но выйти в свет… позору не оберешься.