— Это не «слишком», Варвара. Это — правильно. Когда человек дело делает, ему помогать надо. А не палки в колеса вставлять. Название-то придумали?

Я замялась. Вариантов было много, от «Вариных сладостей» до «Золотого колоска», но всё это казалось пресным. Я посмотрела на Артура, на его фамилию в моем телефоне — Ландышев. Вспомнила его рассказ про жену, которая была как ландыш. И корицу — запах, который спас меня в ту страшную ночь.

— «Ландыш и Корица», — тихо произнесла я. — Как вам?

Артур замер. Его кадык дернулся. Он долго молчал, глядя на свежевыкрашенный ящик, а потом просто кивнул.

— Хорошее название. Чистое.

Ночь на субботу я не спала. Моя новая печь работала в режиме нон-стоп. Я пекла имбирное печенье, капкейки с вишней и — рискнула — два небольших торта «Зимняя вишня» по бабушкиному рецепту. Я упаковывала каждое печенье в крафтовый пакетик, на котором от руки выводила: «Ландыш и Корица». Пальцы дрожали, в голове шумело от усталости, но когда я видела, как гора сладостей растет, страх отступал.

В субботу в десять утра я стояла за своим новым прилавком. Артур сдержал слово: каркас из бука, покрытый темным лаком, выглядел благородно и дорого. Мои крашеные ящики, расставленные в шахматном порядке, создавали уют деревенской кухни посреди холодного ТЦ. Светильники Артура заливали витрину мягким, «вкусным» золотом.

Я надела свежий фартук кораллового цвета — в тон помаде. Медное каре было идеально уложено. Я больше не была Варей, которая боится начальства. Я была хозяйкой.

Поначалу люди проходили мимо, бросая любопытные взгляды. «Островок» под лестницей — место непривычное. Но запах… запах корицы и гвоздики, который я специально «разогнала» по этажу, разогрев немного специй на маленькой плитке, начал делать свое дело.

Первой покупательницей стала молодая женщина с капризным карапузом в коляске. Малыш тянул ручки к печенью в форме звезд.

— Дайте, пожалуйста, два, — устало сказала мама.

Я подала пакет, улыбнулась ребенку. И когда увидела, как он с восторгом вгрызся в печенье, а мама, попробовав кусочек, замерла и выдохнула: «Боже, как у бабушки…», я поняла. Я победила.

К полудню у моего прилавка выстроилась небольшая очередь. Две тысячи пятьсот рублей, три тысячи, четыре… Моя маленькая шкатулка (другая, новую купила, простую, деревянную) наполнялась хрустящими купюрами. Я летала. Я упаковывала, советовала, шутила.

И тут всё изменилось.

Запах корицы внезапно перебился тяжелым, удушливым ароматом «Красной Москвы» и старой пудры. Очередь за моей спиной как-то странно притихла и расступилась.

Я подняла голову и почувствовала, как внутри всё заледенело.

Анна Петровна. Моя свекровь. Или уже — бывшая? Она стояла перед прилавком, сжимая в руках старомодную сумку из кожзама. Лицо её было багровым, губы сжаты в узкую полоску. Она выглядела как инквизитор, обнаруживший ведьму на главном рынке.

— Ишь ты… — проскрипела она на весь торговый зал. — Расфуфырилась. Волосы покрасила, губы намазала… На ворованные деньги пируешь, Варвара?

— Здравствуйте, Анна Петровна, — я старалась говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — О каких ворованных деньгах вы говорите? Я работаю.

— Работаешь?! — взвизгнула свекровь, и пара покупателей в очереди испуганно отошли в сторону. — Булками своими торгуешь, пока мой сын с лица спал? Ты хоть знаешь, что со Стасиком творится?!

Я молча ждала продолжения. Я знала, что Стас уже накрутил мать, выставив себя жертвой.

— Он похудел на пять килограммов! — Анна Петровна ткнула в меня костлявым пальцем. — У него изжога такая, что он спать не может! Лица на нем нет! Пришел вчера ко мне, упал на диван и плачет: «Мама, Варя меня обокрала, шины продала, квартиру не отдает…». Ты как смеешь, ирод в юбке?! Мужчину до гастрита довела своими выкрутасами!

— Анна Петровна, у Станислава Игоревича изжога от того, что его новая «фея» не знает, с какой стороны подойти к плите, — спокойно ответила я, хотя внутри всё дрожало от ярости. — А шины я продала, чтобы компенсировать золото моей матери, которое Стас сдал в ломбард.

— Ложь! Всё ложь! — Анна Петровна сорвалась на визг. — Мой сын — святой человек! Он тебе жизнь посвятил, а ты… Ты посмотри на неё! Открыла притон в магазине! «Ландыш» она назвала… Кому ты ландыши свои продаешь? Артурке этому? Весь район уже знает, что ты с этим вдовцом путаешься, пока муж еще не остыл от развода!

В очереди зашушукались. Я видела, как люди отводят глаза. В нашем небольшом городе сплетни распространяются быстрее пожара.

— Уходите, Анна Петровна, — я сделала шаг вперед, и мой голос прозвучал как удар хлыста. — Я не позволю вам устраивать здесь базар. Стас ушел сам. К молодой племяннице своего босса. У него теперь пентхаус и сапфиры. Вот пусть его Леонора и лечит ему гастрит. А ко мне больше не смейте подходить.

— Да чтоб ты этими булками подавилась! — прошипела свекровь, брызгая слюной. — Проклинаю этот твой вертеп! Не будет тебе счастья на чужом горе! Стасик еще вернется, посмотришь! Приползешь к нему сапоги лизать, когда твой «Ландыш» завянет!

Она развернулась и, толкая людей сумкой, почти побежала к выходу.

Я осталась стоять за прилавком. В ушах звенело. Запах корицы казался теперь горьким, а свет ламп — слишком ярким. Покупатели, которые еще минуту назад улыбались, теперь поспешно уходили, пряча пакеты. Очередь испарилась.

Я опустилась на маленький стул за кассой. Руки дрожали так сильно, что я не могла сложить чеки.

«Стасик доведен до гастрита…». «Весь район знает про Артура…».

Они не оставят меня в покое. Они будут бить в самое больное, будут мешать с грязью моё имя, пока я не сломаюсь. Стас не умеет проигрывать, а Анна Петровна никогда не простит мне того, что её «сыночка» лишился бесплатной прислуги.

Я посмотрела на витрину. Моя «Зимняя вишня» всё так же сияла под лампами, но теперь она казалась мне хрупкой и беззащитной.

— Ничего, — прошептала я, вытирая непрошеную слезу. — Ничего. Пусть гастрит будет самой легкой его проблемой. А я… я не завяну. У ландышей очень крепкие корни.

Я встала, поправила фартук и начала выкладывать новую партию печенья. До закрытия оставалось пять часов. И я намерена была продать каждую крошку. Потому что свобода — она ведь не только сладкая на вкус. Она еще и очень дорогая.

Глава 18

Последний посетитель ТЦ «Спутник» растворился в сумерках за автоматическими дверями, и торговые залы накрыла та особенная, гулкая тишина, которая бывает только в огромных пустых зданиях. Эскалаторы замерли, их резиновые поручни больше не шуршали, напоминая спящих доисторических змей. Основной свет погас, оставив лишь дежурные лампы и мягкое, золотистое сияние моего «островка».

Я стояла за прилавком, сжимая в руках влажную салфетку. Мои «три квадрата» под лестницей выглядели как крошечный маяк в океане серого бетона. Я машинально терла и без того чистую поверхность бука, которую Артур отполировал с такой тщательностью, будто это была деталь космического корабля.

В голове, перекрывая гудение вентиляции, всё еще гремел голос Анны Петровны. «Мужчину до гастрита довела… С вдовцом путаешься…». Её слова, пропитанные старой пудрой и злобой, казались мне липкой грязью на подоле нового нарядного фартука.

Я опустила взгляд на деревянную шкатулку. Десять тысяч четыреста рублей. Моя первая настоящая выручка за один день. Эти бумажки должны были кричать о победе, но сейчас они молчали. Я чувствовала себя так, будто меня выставили на площади и выпороли на глазах у всех тех людей, что стояли в очереди за имбирным печеньем.

— Слишком сильно трете, Варвара. Так и лак сойдет.

Я вздрогнула. Салфетка выскользнула из пальцев.

Артур стоял у края прилавка, возникнув из полумрака коридора так бесшумно, что я не услышала шагов. На нем была всё та же рабочая куртка, но сегодня он казался еще масштабнее, еще надежнее на фоне пустых витрин закрытых бутиков. В руках он держал рулон упаковочной пленки и термос.