Машина плавно несла меня по проспекту. Город в огнях казался мне полем битвы, которое я уже выиграл. Я смотрел на ЖК «Панорама» — три высотки из стекла и стали, светящиеся на фоне черного неба. Там, на сороковом этаже, была квартира Леоноры. Мой новый штаб. Мой новый уровень.

Я вспомнил, как месяц назад Леонора впервые зашла ко мне в кабинет на базе. Она принесла какие-то документы от дяди и просто замерла, глядя на меня.

«У вас скучные отчеты, Станислав Игоревич, — сказала она тогда, присаживаясь на край моего стола. — Но очень интересные глаза. Вы заслуживаете большего, чем этот запах древесной стружки и дешевого кофе».

Она научила меня рисковать. Именно она шепнула, что дядя любит «красивые цифры» и что система учета на складе — это просто набор цифр, которые можно… немного подправить. «Дяде нужны результаты, Стас. Он не будет копаться в первичке, если итоговая прибыль его устроит. Помоги ему увидеть то, что он хочет видеть, и он сделает тебя своей правой рукой».

И я помог. Последний месяц я провел в режиме двойной бухгалтерии. Я подделывал складские остатки, перебрасывал виртуальные излишки, создавая иллюзию феноменальной эффективности. Я чувствовал себя сапером на минном поле. Каждый исправленный отчет был как перерезанный провод — либо детонация, либо победа.

Под покровительством Леоноры мне было не страшно. Она знала все пароли, она знала, когда Павел Аркадьевич заходит в систему. Мы были в заговоре. И этот заговор связывал нас крепче, чем любые брачные клятвы.

Я подъехал к шлагбауму «Панорамы». Охранник в строгой форме козырнул мне. Я почувствовал, как внутри разливается сладкая, густая гордость. Вот она, жизнь. Без капающих кранов. Без споров из-за того, какую марку туалетной бумаги покупать.

Я достал из кармана жестяную шкатулку Вари. Открыл её. Старые золотые серьги с мутными камнями, какое-то колечко, которое она носила еще в институте. Лом. Просто золотой лом. Завтра я сдам это всё в скупку. Эти железки превратятся в огромный букет из ста одной розы — финальный штрих к моему новому образу. Прошлое должно служить будущему.

Я вышел из машины, прижимая к себе конверт с деньгами. Ноябрьский ветер больше не казался мне холодным. Это был ветер перемен.

Я зашел в лифт, который взлетал вверх со скоростью ракеты. Уши слегка заложило. Сорок… сорок один… сорок два…

Пути назад нет. Я уничтожил все мосты, оставив на том берегу женщину со сгоревшей форелью и несбывшимися мечтами о новом холодильнике. Но здесь, на вершине, воздух был другим. Чистым. Прозрачным. И очень дорогим.

Я нажал на звонок квартиры Леоноры, чувствуя, как в кармане приятно холодит пальцы чек на сапфировый браслет. Я был готов играть по-крупному. И я был уверен, что в этой партии я — единственный, у кого на руках все козыри. Даже не подозревая, что Леонора Сюсина — это не просто билет в высший свет, а самый опасный капкан, в который я когда-либо заступал по собственной воле.

Глава 4

Свет пробивался сквозь щель в шторах тонким, безжалостным лезвием, высвечивая в воздухе пылинки. Говорят, что после самых страшных катастроф утро кажется нереальным, но мое было до тошноты осязаемым. Я открыла глаза и сразу почувствовала, как стянуло кожу на лице от выплаканных вчера слез. Тело затекло — я так и пролежала всю ночь на диване в гостиной, свернувшись калачом в своем синем трикотажном платье. В нарядном платье, которое теперь казалось саваном для моих несбывшихся надежд.

В нос ударил запах. Тот самый — едкий, тяжелый дух сгоревшей плоти и лимона. Обуглившаяся форель всё еще лежала на кухне, напоминая о том, что вчерашний вечер мне не приснился.

Я с трудом поднялась. Колени хрустнули. В сорок два года такие ночевки на жестком диване бесследно не проходят. Я подошла к окну и рывком раздернула шторы. Ноябрьское небо было серым, как старая жеваная газета. Город за стеклом жил своей жизнью: люди спешили за хлебом, прогревали машины, выгуливали собак. А мой мир стоял на паузе.

— Ну что, Варя, — прошептала я, глядя на свое отражение в оконном стекле. — С первым днем новой жизни.

Первым делом я взяла телефон. Глупая надежда на то, что вчерашняя блокировка карты была «глюком» системы, еще теплилась где-то в районе солнечного сплетения. Пальцы дрожали, когда я вводила пароль.

«Счет заблокирован. Обратитесь к владельцу основной карты».

Владельцу. Двадцать лет я была «женой», а теперь стала просто «доверенным лицом», которому перекрыли доступ к воздуху одним кликом. Стас всегда настаивал, чтобы счета были общими, оформленными на него — мол, так удобнее платить за ипотеку (которую мы выплатили пять лет назад) и копить бонусы. Я верила. Мне казалось это признаком доверия. А оказалось — поводком.

Я пошла в прихожую к своей сумке. Вытряхнула содержимое на тумбочку. Ключи, помада, чеки из «Эконома», старый платок… И кошелек. Я открыла его с замиранием сердца. Одна пятисотрублевая купюра, смятая и одинокая. И горсть мелочи — рублей сорок, не больше.

Пятьсот сорок рублей.

До аванса в магазине еще десять дней. Стас знал это. Он знал график моих выплат до минуты. Он всё рассчитал.

Я вернулась в спальню, к комоду. Вчера я видела, как он забирал конверт с деньгами на холодильник. Но внутри всё еще ныла крохотная надежда: а вдруг он оставил хоть что-то? Вдруг в шкатулке…

Я рванула дверцу шкафа. Стас вырвал свои вещи с мясом — вешалки сиротливо позвякивали, на полках остались только стопки моего постельного белья. Я схватила бархатную коробочку — мою шкатулку для украшений. Она была тяжелой, старой, с резной крышкой. В ней хранилось немногое, но дорогое моему сердцу: золотые сережки, которые папа подарил маме на мое рождение, тонкая цепочка — мой подарок самой себе на тридцатилетие, и то самое кольцо с крохотным фианитом, которое Стас подарил мне на помолвку.

Я откинула крышку.

Пусто.

Внутри была только красная велюровая подкладка, сохранившая вмятины от украшений. Стас вычистил её до зеркального блеска. Он забрал даже мамины серьги. Для него это был просто лом. Желтый металл, который можно превратить в букет роз для Леоноры или в оплату счета в «Облаках».

— Гад… — выдохнула я, и голос мой сорвался на хрип. — Какая же ты крыса, Стас.

Я опустилась на пол прямо у шкафа, прижимая пустую шкатулку к груди. В этот момент в дверь позвонили. Громко, настойчиво, длинными очередями — так звонит только один человек в этом мире.

Вика.

Я не успела дойти до двери — послышался скрежет ключа, и в прихожую вихрем ворвалась Виктория Матроскина. Моя подруга со второго класса, женщина-ураган и обладательница самого острого языка в нашем районе. Она была в расстегнутом пальто, под которым виднелась её неизменная полосатая тельняшка (Вика считала, что этот принт приносит удачу), с растрепанным рыжим каре и огромным пакетом в руках.

— Так, — гаркнула она вместо приветствия, скидывая сапоги прямо на коврик. — Почему на телефон не отвечаем? Я тебе тридцать раз набрала! Весь район уже знает, что твой благоверный вчера к Сюсиной укатил на своем корейском драндулете.

Я стояла в коридоре, прижимая к себе пустую шкатулку, и просто смотрела на неё.

— Откуда… откуда знают? — только и смогла спросить я.

— Варя, ты в каком веке живешь? — Вика прошла на кухню, по-хозяйски отодвигая занавеску. — Эта пигалица, Леонора, уже выложила сторис. «Мой лев вернулся в прайд». И твой «лев» там на заднем плане с коробками и сияющей физиономией. Фу, тошно смотреть! Так, а чем это у тебя воняет? Опять рыбу жгла?

Вика заглянула в духовку, скривилась и, схватив прихватку, решительно вышвырнула противень со сгоревшей форелью прямо в мусорное ведро.

— Всё. Поминки закончены, — отрезала она. — Садись. Будем проводить реанимацию.

Она выгрузила содержимое своего пакета на стол: бутылку коньяка, лимон, палку дорогой сырокопченой колбасы и свежий батон. За пару минут Вика соорудила бутерброды, нарезала лимон тонкими, прозрачными дольками и разлила коньяк в наши фарфоровые чашки с незабудками.