Мой мозг, натренированный годами складского учета, мгновенно начал калькуляцию.

Одна такая печь — тысяч сорок. Холодильник — полтинник. Продуктов тысяч на тридцать. Она зарабатывала. Зарабатывала по-настоящему, пока я барахтался в грязи.

Но вместо укола совести я почувствовал прилив жадной, собственнической гордости. А ведь это я её создал! Если бы я не ушел к Леоноре, эта клуша так бы и сидела на кассе, пересчитывая просроченную тушенку. Мой уход дал ей пинок. Значит, я имею полное моральное право на долю в этом успехе.

План действий вырисовывался четкий и кристально ясный. Как только Варя бросится мне на шею и отзовет свои иски, я возьму управление этим «Ландышем» на себя. Бабе нельзя доверять финансы. Я стану её коммерческим директором. Она будет печь — хоть в три смены пусть у духовки стоит, руки у неё крепкие, выдержит. А я буду вести бухгалтерию. Из её выручки я быстро перекрою долг Сюсину — три миллиона для нормального бизнеса не такие уж неподъемные деньги. А потом мы расширимся.

Я усмехнулся, поглаживая холодный металл новой печи. Жизнь налаживалась. Нужно было просто отыграть этот спектакль до конца.

На часах было без десяти четыре. Время.

Я выключил свет на кухне и в коридоре, оставив только тусклый торшер в спальне. Подошел к окну. Взял в одну руку коробочку с кольцом, в другую — розы. Приоткрыл створку. Ледяной воздух обжег разбитую губу.

Я встал рядом с подоконником, готовый в любую секунду закинуть ногу на карниз. Внизу, в свете желтых дворовых фонарей, было пусто.

Я ждал. Я закрыл глаза и в деталях представил, как всё будет. Вот во двор залетает желтая машина такси. Дверь распахивается на ходу. Варя, растрепанная, в каком-нибудь накинутом поверх домашней пижамы пуховике, бежит к подъезду. Она поднимет голову, увидит меня в окне и закричит, срывая голос: «Стасик, нет! Я здесь!».

Я позволю ей вбежать в квартиру. Позволю стащить меня с подоконника на пол. Позволю ей обнимать меня, рыдая, а потом сам упаду на колени, протяну эту бархатную коробочку и произнесу свой отрепетированный монолог. Я был уверен, что знаю её до последней клеточки. Двадцать лет дрессировки не проходят даром.

Вдалеке, на въезде во двор, скользнул свет фар.

Началось.

Я напрягся, подался вперед, закинув одну ногу на холодный пластик подоконника. Ветер рванул полы моей рубашки, но адреналин заглушал холод. Я прищурился, вглядываясь в темноту, ожидая увидеть привычные желтые шашечки такси.

Свет фар становился ярче, выхватывая из мрака обледенелые ветки деревьев и припаркованные машины соседей. Но звук мотора был каким-то неправильным. Это был не легкий шелест бензинового двигателя. Это был тяжелый, низкий, рокочущий бас дизеля.

Машина медленно вползла в освещенный круг под фонарем.

Мое дыхание сбилось, а сердце, секунду назад бившееся в предвкушении триумфа, ухнуло куда-то в желудок. Это была не желтая легковушка.

Это был старый, безупречно вычищенный грузовичок.

Грузовик Артура. Того самого механика. Того самого мужика с фотографии на крыльце.

Машина остановилась ровно напротив подъезда. Двигатель заглох, и во дворе повисла гулкая, тяжелая тишина.

Я вцепился в оконную раму так, что побелели костяшки. «Нет, нет, нет, — застучало в висках. — Она не могла привезти его сюда! Это наша квартира! Наша драма!»

Щелкнула пассажирская дверь. Из кабины вышла Варя.

Я приник к стеклу, ожидая увидеть истерику, слезы, метания. Но она не бежала. На ней не было наспех накинутого пуховика поверх пижамы. Она была одета в теплое, стильное пальто, а её медное каре ничуть не растрепалось. Она стояла на асфальте совершенно спокойно, глядя на наш подъезд так, будто приехала не спасать самоубийцу, а забирать забытый зонтик.

А в следующую секунду открылась водительская дверь.

Он вышел неторопливо. Громадный, широкоплечий, в своей неизменной темной рабочей куртке. Он обошел капот грузовика и встал рядом с Варей. Она даже не вздрогнула от его приближения, только чуть повела плечом, словно его присутствие было для нее самым естественным явлением в мире.

И тут произошло то, от чего у меня заледенела кровь.

Этот Артур, этот чертов путеец, медленно поднял голову. Он не искал меня взглядом, рыская по фасаду. Он точно знал, куда смотреть. Его глаза, даже с высоты четвертого этажа, пронзили меня насквозь. В этом взгляде не было ни капли тревоги, ни грамма паники. Там была абсолютная, тяжелая, мужская уверенность. Уверенность человека, который приехал не спасать, а выносить мусор.

Следом за ним голову подняла и Варя.

Она смотрела на меня, стоящего с занесенной ногой на подоконнике, с зажатыми в кулаке поникшими розами и дешевой коробочкой из ломбарда. Смотрела холодно, отстраненно. Как на дурацкого клоуна, который забыл свой текст и теперь нелепо топчется на сцене.

Мой гениальный спектакль летел в ад. Моя идеальная режиссура разбивалась об этот их совместный, непробиваемый взгляд.

Я вдруг остро, физически осознал, как жалко сейчас выгляжу. Помятый мужик с подбитой физиономией, стоящий на сквозняке с веником в руках и угрожающий прыгнуть из окна. Я понял, что она не бросится меня спасать. Она привезла с собой человека, который сейчас просто поднимется по лестнице, возьмет меня за шкирку и вышвырнет за дверь, даже не вспотев.

Варя сделала шаг к подъезду. Артур пошел следом, прикрывая её спину.

Дверь домофона пискнула, впуская их внутрь.

Я отшатнулся от окна, споткнулся о ножку кровати и едва не упал. Розы вывалились из ослабевших пальцев на пол, рассыпая подмороженные, чернеющие лепестки. Бархатная коробочка с кольцом отлетела под батарею.

Шаги на лестнице. Не бегущие, не паникующие. Размеренные, тяжелые шаги двух людей, которые идут вычищать свою территорию.

Я заметался по спальне, как крыса, загнанная в угол. Взгляд метнулся к двери, потом к окну, потом снова к двери. Мой план рухнул. Мои иллюзии рассыпались. Варя больше не была моей спасательницей. Она стала моим палачом, а этот молчаливый медведь — её топором. И сейчас этот топор снесет мне голову.

Глава 31

Ключ провернулся в замке моей собственной квартиры с тихим, почти извиняющимся щелчком. Обычно этот звук означал возвращение в тихую гавань, но сегодня, в четвертом часу ночи, я открывала дверь с чувством, с каким патологоанатом распахивает двери прозекторской. Я знала, что внутри меня ждет нечто мертвое, давно начавшее разлагаться, и мне просто нужно было оформить протокол вскрытия.

Я шагнула в темную прихожую. За моей спиной, бесшумно, как отлитая из темного металла тень, вошел Артур. Он прикрыл за нами дверь, отсекая гулкие звуки подъезда.

В квартире горел только тусклый свет торшера в спальне, но этого было достаточно. Первым ударил запах. Мой дом, который я так старательно наполняла ароматами корицы, ванили и уюта, теперь был осквернен. Воздух казался тяжелым, липким. В нем смешались ноты дешевого коньяка, застарелого пота, грязной мужской обуви и того самого животного, едкого страха, который источают люди, загнанные в угол собственным враньем.

Я скинула пальто прямо на пуф в коридоре и медленно пошла на полосу света, падающую из приоткрытой двери спальни. Мои шаги были беззвучными. Артур шел следом, его присутствие ощущалось как монолитная стена за моей спиной — стена, о которую разобьется любая истерика.

Мы вошли в спальню.

Мой бывший муж, «перспективный зам» и недавний завсегдатай элитных ресторанов, не стоял на подоконнике, балансируя на грани жизни и смерти, как обещал по телефону.

Он сидел на полу, привалившись спиной к изножью нашей старой двуспальной кровати. Окно, из которого он так картинно собирался шагнуть, было плотно закрыто, а ручка повернута до упора вниз — на улице был ноябрь, и Стас, видимо, решил, что простудиться перед смертью будет лишним.

А на ковре, прямо у его ног, валялся реквизит его несостоявшегося триумфа. Три розы. Их лепестки, прихваченные ночным морозом, уже начали чернеть и скручиваться, превращаясь в уродливые бумажные комки. Рядом валялась открытая бархатная коробочка, из которой на ворс ковра выкатилось кольцо. Тонкое, дешевое серебро с тусклым стекляшкой-фианитом, сиротливо мерцавшим в свете торшера.