— Тогда мы подаем встречный иск, — адвокат пододвинул ко мне лист бумаги. — Требуем возврата присвоенных личных денежных средств в размере ста двадцати тысяч рублей. Требуем компенсации рыночной стоимости ювелирных изделий, незаконно изъятых из квартиры. И, конечно, раздел автомобиля. Машина куплена в браке, и нам плевать, на кого она оформлена. Мы потребуем её ареста в качестве обеспечительной меры.

Я взяла ручку. Бумага была плотной, официальной. Каждый пункт иска отдавался во мне звонким эхом.

— Подписывайте, Варвара Дмитриевна. Мы устроим ему такую «ревизию», что он забудет имя своей Музы.

Я расписалась. Раз, другой, третий. Ощущение было такое, будто я заколачиваю гвозди в крышку гроба, где лежало мое прошлое.

Когда мы уже собирались уходить, я остановилась у края стола. Мой взгляд упал на правую руку. На безымянном пальце всё еще оставалась та самая светлая полоска кожи. След от двадцати лет терпения.

Я медленно, преодолевая легкое сопротивление сустава, потянула за обручальное кольцо. Оно соскользнуло легко, словно само хотело уйти. Тонкий золотой ободок, когда-то казавшийся мне символом вечности, теперь выглядел как обычная металлическая шайба.

Я положила кольцо на стол Семена Михайловича, прямо поверх искового заявления.

— Что это? — адвокат удивленно поднял бровь.

— Это гонорар за вашу первую консультацию, — спокойно ответила я. — Сдайте его в ломбард. Хватит как раз на бутылку хорошего коньяка. Отпразднуйте начало моего развода. Это золото больше не имеет для меня веса. У него неприятный привкус.

Семен Михайлович посмотрел на кольцо, потом на меня. В его жестких глазах впервые мелькнуло нечто, похожее на симпатию.

— С удовольствием, Варвара Дмитриевна. Обещаю, Стас получит копию иска завтра утром. И поверьте, в Сосновку он приедет только в качестве свидетеля… своего собственного фиаско.

Мы вышли на улицу. Ноябрьский вечер больше не казался мне холодным. Ветер пах снегом и свободой.

— Ну ты даешь, мать! — Вика обняла меня за плечи. — Кольцо на стол! Это было эпично! Теперь ты официально завидная невеста с кондитерским бизнесом и зубастым адвокатом.

Я посмотрела на свои руки. Они были свободны. Без золота, без ран, пахнущие миндалем и успехом.

Где-то там, в ЖК «Панорама», Стас наверняка уже примерял на себя новую жизнь, не подозревая, что почтальон уже несет ему билет в один конец — из рая в реальность.

— Знаешь, Вик, — я поправила сумку на плече. — Я ведь только сейчас поняла. Сладкое — это не то, что я пеку. Сладкое — это то, как я себя сейчас чувствую. И этот вкус я не отдам больше никому.

Я шагнула в свет уличных фонарей, чувствуя, как медно-рыжие пряди каре танцуют на ветру.

Глава 21

Вторник в торговом центре «Спутник» обычно считался «мертвым» днем, но для моего островка он стал днем триумфального гула. Слава о торте для мэра, словно невидимая пыльца, разлетелась по городу, и теперь каждый второй прохожий замедлял шаг у вывески «Ландыш и Корица».

Я стояла за прилавком, чувствуя, как внутри меня работает какой-то новый, безупречно отлаженный механизм. Медное каре мягко касалось шеи, коралловый фартук сидел идеально, а руки... мои руки, которые Стас называл «грубыми», сегодня виртуозно упаковывали коробочки с капкейками, завязывая атласные ленты с точностью хирурга. Каждое «спасибо» от покупателей падало в мою личную копилку уверенности, вытесняя оттуда многолетний мусор из обесценивания и мелких обид.

— Да, конечно, на субботу еще есть одно окно для заказа, — я улыбнулась пожилой даме, записывая номер в блокнот. — «Зимняя вишня» будет готова к двенадцати.

Когда дама отошла, я на секунду прикрыла глаза, вдыхая густой, пряный аромат корицы и жженого сахара. Этот запах стал моей крепостью. Он отсекал шум эскалаторов, крики детей на игровой площадке и холодный сквозняк от входа. Я была на своем месте.

И именно в этот момент безопасности я почувствовала Его.

Это не был запах. Это было ощущение тяжести, какого-то липкого, неприятного давления, которое всегда возникало у меня под ложечкой, когда Стас возвращался домой в плохом настроении. Я открыла глаза.

Он стоял по ту сторону витрины.

Если бы я встретила его на улице, я бы, наверное, не сразу узнала в этом человеке своего «успешного льва». Стас выглядел... помятым. Нет, «разлагающимся» — вот правильное слово. Его дорогое пальто, за которое мы отдавали две мои месячные зарплаты, было расстегнуто, воротник рубашки несвежий, а волосы, которые он так тщательно укладывал в пентхаусе Леоноры, торчали нелепыми вихрами.

Но хуже всего был взгляд. Мутный, налитый нездоровым блеском и тяжелой, свинцовой обидой. От него за два метра несло дешевым коньяком и перегаром — тем самым запахом, который он всегда презирал в «неудачниках из гаражей».

— Ишь ты... — Стас навалился грудью на мой отполированный бук, и я увидела, как его несвежий рукав оставляет на дереве грязный след. — «Ландыш и Корица». Красиво устроилась, Варя. Пока муж по судам побирается, ты тут королевой бала заделалась?

Я медленно положила ручку на блокнот. Внутри меня что-то натянулось, но не лопнуло. Я смотрела на него и с удивлением понимала, что не хочу спрятаться под прилавок.

— Здравствуй, Стас, — мой голос был ровным, как поверхность зеркальной глазури. — Ты что-то хотел заказать? У нас сегодня отличные эклеры с соленой карамелью. Как раз для тех, кому жизнь кажется горькой.

Стас издал короткий, лающий смешок, от которого пара покупателей у соседнего отдела оглянулись на нас.

— Юморишь? — он подался вперед, обдав меня запахом спирта и застарелой ярости. — Я сегодня утром письмо получил. От твоего адвоката. Ты что, Варя, совсем берега попутала? Какой возврат средств? Какое золото? Ты решила меня по миру пустить из-за пары побрякушек?

— Не из-за побрякушек, Стас. А из-за того, что ты их украл. Из моего дома. Моё наследство.

— Я брал свое! — он почти сорвался на крик, ударив ладонью по прилавку. — Мы двадцать лет вместе были! Всё, что в той квартире лежало — общая собственность! А ты... ты подослала ко мне этого стервятника в галстуке. Павел Аркадьевич в бешенстве. Из-за твоего иска на базу пришла внеплановая проверка документов. Ты понимаешь, что ты делаешь?! Ты мне жизнь ломаешь!

Я смотрела на его красное, одутловатое лицо и видела каждую пору, каждую морщинку жадности. Боже, как я могла считать этого человека своей опорой? Он же сделан из папье-маше, которое размокло при первом же дожде.

— Твою жизнь ломают твои собственные «инновации» в отчетах, Стас, — спокойно ответила я. — И твоя жадность. Тебе не стоило трогать Сосновку. Это была твоя роковая ошибка.

Стас вдруг резко сменил тактику. Его лицо обвисло, глаза повлажнели, он попытался поймать мою руку через прилавок, но я вовремя её отдернула.

— Варя... Варечка, ну послушай меня, — его голос стал приторным, как испорченный сироп. — Ну что мы как чужие? Двадцать лет, Варя! Помнишь, как в общаге... как мы мечтали? Я же это всё ради нас... Ну, бес попутал, ну, Леонора эта... она же как кукла, пустая внутри. У неё в голове только бренды и смузи. Я уже три дня нормально не ел, Варя. У меня изжога такая, что выть хочется. Мать права — только ты меня понимала. Давай заберем эти иски, а? Я вернусь. Мы всё забудем. Купим тот холодильник, съездим в отпуск...

Я слушала этот поток покаянного вранья и чувствовала... ничего. Абсолютный, стерильный ноль.

Раньше, всего две недели назад, я бы, наверное, уже всхлипывала, прижимала его голову к своей груди и обещала, что «мы со всем справимся». Я была его спасательным кругом, его бесплатным терапевтом и кухаркой. Но сейчас я видела перед собой не мужа. Я видела перед собой должника, который пытается выторговать прощение, потому что его прижали к стенке.

— Стас, — я прервала его на полуслове. — Ты не хочешь вернуться. Ты просто хочешь, чтобы в раковине не было грязной посуды, а в почтовом ящике — судебных повесток. Ты хочешь, чтобы я снова стала твоим фоном. Но фон уволился. С концами.