Леонора улыбнулась — медленно, обещающе. Подняла руку, на которой сверкнул мой сапфировый браслет, и сделала жест, будто перерезает себе горло. Окно закрылось, и машина сорвалась с места.

Я стояла за прилавком, сжимая в руке влажную тряпку.

Она спонсировала этот цирк. Она купила Петровну, купила розовый пластик и тонны маргарина только для того, чтобы стоять у меня на пути. Ей было плевать на прибыль — ей нужен был мой крах. Ей нужно было, чтобы я каждый день видела лицо своего предательства через три метра прохода.

В этот момент за спиной раздались тяжелые шаги. Артур. Он пришел закрывать смену. Он увидел конверт в руках Петровны, увидел уезжающий внедорожник.

— Значит, Сюсина играет в «бизнес»? — спросил он, кладя руку на мой прилавок.

— Она хочет выжать меня, Артур. Она будет платить Петровне за то, чтобы та демпинговала и поливала меня грязью. У них миллионы, а у меня — только печь в «хрущевке».

Артур посмотрел на розовый островок Петровны, потом на меня. В его глазах отразились золотистые искры моих ландышей.

— У неё миллионы дяди, Варя. А у тебя — талант и правда. Знаешь, в чем разница? — он наклонился к самому моему уху. — Миллионы могут закончиться. Дядя может передумать. А талант отобрать нельзя. Ты привыкла работать бесплатно и выживать на пятьсот рублей. А она — нет. Мы посмотрим, у кого первого кончится дыхание в этой гонке.

Он взял мою руку. Его ладонь была горячей и сухой.

— Завтра я привезу тебе витрину с замком. Чтобы эта крыса ничего не подсыпала в крем. И еще… — он замолчал на секунду. — Не бойся их конвертов. В моем депо говорят: самый крепкий узел — тот, который затянули на морозе. Твой узел сейчас самый крепкий.

Я посмотрела на Светлану Петровну, которая жадно пересчитывала деньги из конверта Леоноры. Мне вдруг стало её жаль. Она продала свою совесть за маргариновый рай, не понимая, что в этой игре она — такая же пыль под ногами Леоноры, какой была я для Стаса.

— Пойдем домой, Артур, — сказала я, снимая фартук. — Мне нужно испечь что-то очень сложное на завтра. Чтобы даже конверты Сюсиной не смогли перебить вкус настоящей жизни.

Я выключила свет на своем островке. В темноте ТЦ мой «Ландыш и Корица» всё еще пах надеждой, а «Сладкий Рай» Петровны — дешевой химией и близким концом.

Глава 25

Вторник в торговом центре «Спутник» обычно замирал в полуденной дреме, но мой островок жил по своим законам. Пока напротив, в «Сладком Раю», Светлана Петровна уныло ковыряла пальцем маргариновую розу на своем нераспроданном «шедевре», я упаковывала тринадцатый за утро заказ.

Запахи в нашем проходе воевали не на шутку. От Петровны несло тяжелым, липким духом дешевого кондитерского жира, который оседал на небе серым налетом. От меня — тонким, дразнящим ароматом натуральной цейлонской корицы и свежего сливочного крема. Люди шли на этот запах, как моряки на свет маяка.

— Варвара Дмитриевна, — администратор ТЦ, Галина, подошла к прилавку, поглядывая на пустующую точку Петровны с явным неодобрением. — У вас тут звонок был на городской номер администрации. Просили ваш контакт. Сказали, частный заказ для жильцов «Панорамы». Хотят кейтеринг на небольшое мероприятие сегодня к трем. Возьметесь?

Я замерла, придерживая атласную ленту на коробке. «Панорама». Тот самый комплекс, где Стас теперь обживал пентхаус своей Музы. Ирония судьбы была колючей, как ноябрьский иней.

— Возьмусь, Галина, — я улыбнулась, и эта улыбка была спокойной. — Мастеру всё равно, где накрывать стол. Главное, чтобы посуда была чистой.

Через два часа я уже грузила коробки в такси. Артур был занят в депо, и я решила, что пора учиться справляться самой. Я больше не боялась этого города. Каждая проданная «Зимняя вишня» добавляла мне веса в этом мире — веса настоящего, а не того, что Стас пытался имитировать своими поддельными отчетами.

ЖК «Панорама» встретил меня блеском панорамного остекления и вышколенными охранниками в черных костюмах. Здесь всё было пропитано запахом больших денег — тех самых, что пахнут не трудом, а связями и холодным расчетом.

Я зашла в холл. Потолки высотой в три этажа, мрамор под ногами, тихая музыка. Консьерж, увидев логотип «Ландыш и Корица» на моих коробках, вежливо кивнул:

— Для апартаментов 402? Оставьте здесь, заказчик просил передать через сервисную службу.

Я кивнула, оформляя документы. Работа была сделана. Я развернулась к выходу, поправляя на плече сумку, в которой лежала бабушкина тетрадь. И в этот момент стеклянные двери парадного входа буквально вылетели наружу.

Шум разбил стерильную тишину холла. Я инстинктивно шагнула за массивную мраморную колонну.

На крыльцо, прямо под ноги изумленным прохожим, вылетела большая картонная коробка. Она ударилась об асфальт, лопнула, и из неё посыпались вещи. Знакомые вещи. Темно-синяя сорочка, которую я утюжила через марлю. Набор шелковых галстуков — мой подарок на его прошлый день рождения. Дорогие туфли, которые он купил на мои «холодильные» деньги.

Следом за коробкой, едва не задев косяк, вылетел сам Стас. Он не шел — его буквально вытолкнули.

— И не смей возвращаться, ничтожество! — голос Леоноры Сюсиной звенел над площадью, как звук разбивающегося хрусталя.

Она вышла на крыльцо. В белом кашемировом пальто, безупречная, если не считать пылающих гневом глаз. В её руке был зажат телефон, а на запястье привычно подрагивал сапфировый браслет. Стас стоял перед ней, его пальто было расстегнуто, галстук съехал набок. Он выглядел как побитый пес, который до сих пор не понимает, почему его выставили на мороз.

— Лео… Леонора, ну послушай… — Стас попытался сделать шаг к ней, протягивая руки. — Это ошибка! Дядя просто не так понял отчеты! Я всё исправлю, я всё закрою! Мы же… мы же любим друг друга!

Леонора издала короткий, лающий смешок. В нем было столько презрения, что мне за колонной стало физически холодно.

— Любим? Стас, ты совсем из ума выжил от своей изжоги? — она подошла к самому краю ступеней, глядя на него сверху вниз. — Ты мне был нужен только для того, чтобы Глеб увидел: я могу приручить любого серьезного мужика. И чтобы дядя перестал капать на мозги, что я гуляю с мальчиками-моделями. Мне нужен был фасад. «Перспективный зам», «серьезный человек».

Стас замер, его рот смешно приоткрылся.

— Но ты не перспективный зам, — продолжала Леонора, и каждое её слово впивалось в него, как осколок стекла. — Ты — проворовавшийся кладовщик. Дядя сегодня утром показал мне результаты ревизии. Ты думал, ты самый умный? Ты думал, Сюсины не умеют считать свои деньги? Ты стал «токсичным», Стас. Из-за твоих махинаций под ударом бизнес Павла Аркадьевича. Он тебя слил. А я… я не коллектор, чтобы возиться с твоими долгами и судами.

— Я ради тебя бросил всё! — взвизгнул Стас, теряя остатки достоинства. — Я жену бросил! Двадцать лет жизни в помойку выкинул! Я квартиру ей оставил, чтобы у нас с тобой…

Леонора расхохоталась — в этот раз громко, на весь элитный квартал. Прохожие начали останавливаться, кто-то достал телефон.

— Оставил? Стас, не смеши моих байеров! Твоя жена была единственным человеком на этой планете, который верил в то, что ты — мужчина. Только такая дура, как твоя бакалейщица, могла двадцать лет выбирать кости из твоих котлет и считать тебя львом. А для меня ты — просто стареющий неудачник. У тебя плохие зубы, у тебя вечно болит желудок, и ты скучен до зубного скрежета. Твой предел — пересчитывать стулья на складе.

Она сделала шаг назад, к дверям, которые уже начал блокировать охранник.

— И запомни: ты не просто скучен. Ты беден. А бедность — это единственная болезнь, которую я не переношу. Забирай свои тряпки и катись обратно в свою «хрущевку». Ах, да… ты же из неё выписаться хотел? Ну так удачи с поиском койко-места в общежитии. Там твоим сорочкам самое место.

Леонора развернулась, взмахнув полами белого пальто. Охранник мягко, но решительно задвинул Стаса плечом со ступеней. Двери закрылись с тихим, дорогим шелестом.