— Я проклинаю тебя! — внезапно воскликнула она.

— Но мама... — прошептала Паулетта.

— Ты опозорила своих родителей! Ты... Ты... — Донья Росаура задыхалась от гнева.

— Мама! — в глазах Паулетты потемнело, она почувствовала, что силы оставляют ее, и упала в глубокий обморок.

Этого донья Росаура не ожидала.

— Эдувигес! — крикнула она. — Немедленно идите сюда.

Когда пожилая няня прибежала на зов хозяйки, она увидела, что Паулетта лежит на земле без чувств.

— Господи, — запричитала она, — да что же это делается... Бедная девочка...

— Заберите ее в дом и уложите, — донья Росаура повернулась к Педро Луису. — А ты уволен! Убирайся немедленно, и не приведи Господь тебе еще хоть раз встретиться со мной.

Как только дон Карлос вернулся домой, донья Росаура рассказала ему о случившемся. Она вся дрожала от возмущения:

— Я спросила Эдувигес, где моя дочь и что она делает в саду в столь поздний час. Эта бестолковая старуха ничего не смогла мне ответить, и я сразу сердцем почувствовала неладное. Ты представляешь себе, Карлос, они целовались! Это просто уму непостижимо. Я чуть с ума не сошла, когда увидела угу безобразную сцену!

Не говоря ни слова, дон Карлос поднялся в комнату Паулетты. За ним последовала донья Росаура...

Доктор Габриэль Вальехо несколько удивился, когда в его приемную вошел мужчина. Разумеется, иногда к нему приходили мужья, сопровождавшие своих жен, бывали редкие случаи, когда отцы являлись с дочерьми, но все-таки гинеколог чаще всего имеет дело с женщинами.

— Я вас слушаю, сеньор? — ничем не выдав своею удивления спросил он — Чем могу быть полезен?

— Я... собственно, здоров, — неуверенно начал Мигель, с ужасом рассматривая гинекологическое кресло, и, не найдя ничего лучшего, протянул врачу руку: — Мигель Вильярреаль.

Врач со все возрастающим недоумением пожал протянутую руку и также представился:

— Габриэль Вальехо.

— Меня привело сюда одно дело, — туманно начал Мигель, — собственно, имеющее некоторое отношение к медицине.

Он не знал, как перейти к тому, зачем пришел, и, чтобы скрыть смущение, сел на стул и вновь удивил врача, предложив ему присаживаться.

— У меня к вам серьезный разговор, — таинственно сообщил Мигель, и, не дожидаясь, когда врач сядет, начал: — Я хочу попросить вас об одном одолжении. Постарайтесь восстановить в памяти события приблизительно двадцатилетней давности. Я бы попросил вас вспомнить одно событие. Простите, здесь можно курить? — Мигель с сомнением осмотрел блестящие хромированные инструменты, больше напоминавшие орудия пыток.

— Извините, сеньор Вильярреаль, но здесь я принимаю своих пациенток...

— Понимаю, можете не объяснять, — махнул рукой Мигель. — Так вот, это было лет двадцать назад, может быть, чуть больше. Вас вызвали в один дом с просьбой принять роды. Все было обставлено чрезвычайно секретно, вам заплатили гораздо больше, чем принято в таких случаях, и просили соблюдать тайну...

Габриэль Вальехо задумался. Что-то такое он припоминал, но это было действительно давно, и ему понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить тот случай.

— Да, кажется, припоминаю... Очень симпатичная сеньора. Она очень волновалась.

— Было отчего волноваться, — криво усмехнулся Мигель. — Я так понимаю, что у вас есть регистрационная книга, где вы фиксируете факт рождения ребенка. Вы ведь видели документы этой сеньоры, не так ли? Так вот, — Мигель решил, наконец, выложить все начистоту, — я хотел бы получить у вас копию этой записи.

Доктор Вальехо поднялся с места. Теперь он понял, что имеет дело с шантажистом или интриганом, который, без сомнения, собирается использовать полученные сведения во вред матери или ее ребенку.

— Извините, сеньор Вильярреаль, — холодно сказал врач, — но я ничем не могу вам помочь. Не в моих правилах подводить своих пациентов. С того момента, как я начал врачебную практику, не было случая, чтобы я отдал какой-либо документ без согласия самой пациентки. Это мое правило.

— Да бросьте вы эти правила! — махнул рукой Мигель. — Я же вам заплачу!

От такой наглости доктор Вальехо на миг потерял дар речи. Он решил немедленно выпроводить из своего кабинета этого хама.

— Я полагаю, вы пошутили, — медленно произнес он, — поэтому я попрошу вас...

Он не договорил, поскольку Мигель быстро открыл свой портфель, вынул оттуда внушительный сверток и, развернув его, бросил на стол несколько пачек денег в банковской упаковке.

— Будем считать, что я плачу вам за новые пилюли, — развязно сказал он. — Здесь пятьсот тысяч.

— Это... — сказал врач и осекся.

Доктор Вальехо тяжело опустился на стул и протер очки. Затем снова посмотрел на груду денег, которые лежали у него на столе. «Это же новое оборудование для клиники, — мелькнуло у него в голове, — самое передовое».

— Говорите, пятьсот тысяч? — как бы про себя повторил он и, поднявшись, прошелся по кабинету. Он вдруг посмотрел на него совершенно новыми, беспристрастными глазами: «Старье! Вчерашний, даже позавчерашний день медицины. В США такое оборудование осталось только в захолустье».

— Уберите деньги в стол, — приказал он Мигелю, все еще не желая дотрагиваться до пачек.

Габриэль Вальехо вышел в смежную комнату, где располагался его архив. «Как удачно, что сестра вышла перекусить», — пронеслась мысль. Теперь он хотел одного — как можно скорее покончить с этим неприятным делом. Ему не составило большого труда найти нужную запись, снять копию и заверить ее своей подписью и печатью.

Вот то, что вам нужно, — сказал он, подавая справку Мигелю.

— Спасибо, сеньор Вальехо, — начал рассыпаться в благодарностях Мигель. — Вы мне так помогли...

— Не стоит лишний раз сотрясать воздух, сеньор Вильярреаль, - оборвал его врач, даже не пытаясь скрыть своего презрения.— Давайте распрощаемся, и как можно скорее.

— Хорошо, доктор, — расплылся в улыбке Мигель, —

Всего вам доброго.

Только закрыв за собой дверь кабинета, Мигель взглянул на документ, который держал в руках. Он быстро пробежал его глазами и криво ухмыльнулся. Теперь его будущий разговор с Алисией получится содержательным...

Мальчики росли слишком быстро. Не успеешь всласть налюбоваться на них полугодовалых, как уже каким-то чудом они стали старше на месяц. Так считала Аугуста.

Мальчики росли слишком медленно. Весь изведешься в постоянных тревогах по поводу их здоровья, прорезывания зубов и прочих моментов развития, а серьезные мужские разговоры с сыновьями все еще где-то в далекой туманной перспективе. Да что там мечтать о серьезных разговорах — скорей бы хоть что-то начинали лопотать. Так думал Леонардо.

Но несмотря на свое нетерпение, он был доволен. Его «мелкобуржуазный» идеал домашнего счастья воплотился вполне. Они с Аугустой сидели, тихо беседуя, по полу ползали Рикардо и Рохелио, с которыми еще было рано бороться, но которых можно было по крайней мере подкидывать вверх, на фортепьяно тихо бренчали, пытаясь подобрать шлягеры, Дульсина и Кандида, которые заметно взрослели — если и ссорились теперь, то только вполголоса.

Иногда к ним заезжала донья Исабель. Боль от потери дочери стала глуше, она уже смирилась с мыслью, что никогда ни в одной из знакомых комнат не встретит Луису. Донью Исабель встречали радостно и приветливо, она обнимала внучек, дружелюбно беседовала с Леонардо и Аутусгой, даже сюсюкала с маленькими Рикардо и Рохелио, но при ее появлении все, кроме близнецов, подтягивались, чувствовалось, что визиты доньи Исабель своего рода инспекция, проверка порядков, царящих в доме.

Никто даже не задавался вопросом, по какому праву она осуществляет контроль, и даже затруднились бы сказать, что именно в семейном укладе она проверяет. Ее просто очень приветливо встречали и, честно отвечая на ее вопросы, практически пересказывали ей все события домашнего масштаба.