Но, может быть, не все поведут себя так, как супруги Ремедиос? Может быть, стоит сделать еще одну-две попытки?

Нет, ответил он сам себе. Тогда эти люди смогут сказать, что они отторгли Аугусту Линарес, поставили ее на место. Будет достойнее, если новая супруга Линареса просто не заметит этот высший свет, предпочтя ему узкий семейный круг. А его самого, счастливого супруга, никто не осудит за то, что он будет редко и неохотно покидать этот семейный круг. Таким образом, не бросая никакого вызова свету (это, кстати, было бы неразумно, кроме всего прочего, еще и с точки зрения его бизнеса) они с женой тихо и незаметно самоустранятся из него. «Надо будет спросить жену, согласна ли она», — подумал Леонардо, засыпая, но, честно говоря, в ответе он не сомневался.

Пока Леонардо Линарес и его новая жена были в свадебном путешествии, Кандида и Дульсина жили в доме своей бабушки. Повторный брак зятя задел донью Исабель гораздо сильнее, чем она предполагала. Выходит, Луиса незаменима только для матери!

Но она не позволит так же легко вытеснить Луису из памяти и сердец ее дочерей. Поэтому вечера у них проходили в разговорах о том, какой была мама, что она любила и чего не переносила, чего она ожидала от своих дочек.

Для Дульсины мама была в первую очередь знатная дама, гордая светская красавица, умевшая заставить всех считаться с собой, полноправная хозяйка дома. Дульсина без конца уточняла у доньи Исабель подробности о том, какое неотразимое впечатление Луиса Линарес производила на окружающих.

Для Канди мама была прежде всего мамой. Тот случай с украшениями, когда Луиса сначала рассердилась, а потом приласкала ее в холле, стал для Кандиды поворотным в восприятии матери. Все предыдущие впечатления как бы стерлись из ее памяти, но она помнила до мельчайших подробностей свою маму в последние месяцы жизни, нежную и добрую. И когда она начинала расспрашивать бабушку, ее больше всего интересовало, какой мама была в детстве, что она любила, чего боялась. Такие рассказы бесконечно умиляли Канди и никогда не могли ей надоесть.

Однажды Дульсина удивила донью Исабель вопросом, уменьшится ли их с Кандидой наследство, если у новой папиной жены будут дети. Донья Исабель, оскорбленная в лучших чувствах (как раз в этот момент она в сотый раз рассказывала Канди, как Луиса болела краснухой в пятилетнем возрасте), довольно резко ответила, что Дульсине еще рано интересоваться такими вещами.

Но потом, поразмыслив, она решила, что нет ничего плохого, если девочки будут представлять реальное положение дел. У кого еще они могут узнать об этом, как не у бабушки?

Она объяснила Дульсине и Канди, что определенную сумму завещала им их мать, а кроме того, довольно значительную сумму собирается им оставить сама донья Исабель. «Сколько?»— прямо спросила Дульсина, но донья Исабель объяснила внучке, что завещателя об этом спрашивать не принято. Что же касается состояния их отца, то распределение его между детьми будет зависеть от его воли, но можно предположить, что чем больше будет детей, тем меньше сумма, которая достанется каждому из них.

— Но ведь мама была богаче отца? — недоверчиво спросила Дульсина.

— Да, несколько богаче.

— Значит то, что она поделила между мной и Канди, намного больше того, что папа будет делить между нами и новыми детьми?

— Видишь ли, не все деньги, которые мама получила в приданое, она оставила тебе и Канди. Большая их часть перешла к вашему отцу.

— Почему?

— Это было оговорено в брачном контракте, — пояснила донья Исабель. — Кроме того, из своего личного капитала ваша мать тоже завещала ему определенную часть.

— Зачем это? — громко спросила Дульсина очень недовольным голосом. — Он и так много получил по брачному контракту.

—Не говори так, дитя мое, — попробовала урезонить ее донья Исабель. — Ваш отец не растратил их, а пустил в дело. Они были вложены в фирму, которой владеет Леонардо, и, надо признать, благодаря его деловой сметке приданое Луисы было значительно приумножено. Так что твои опасения остаться бедной девушкой безосновательны, Дульсина.

— Ну а если новых детей будет много? — не сдавалась Дульсина. — Тогда никаких денег не хватит.

— Не будет у них много детей, — вмешалась Канди, — они уже старенькие.

— Ну хватит, — рассердилась донья Исабель, — не желаю слушать ваши глупости.

Тем не менее после этого разговора мысли Дульсины стали часто бродить вокруг предполагаемого наследства.

Когда отец с мачехой вернулись из свадебного путешествия, Дульсине пришлось-таки спрятать свой норов. Отец внимательно следил за тем, как проходил обряд взаимных приветствий, и Дульсина волей-неволей ответила на поцелуй мачехи.

«Ну вот и слава Богу», казалось, было написано на лице Аугусты.

Срок траура истек, девочки ожидали, что в доме будут появляться гости, что возобновится та праздничная жизнь, которую они вели, пока их мать не заболела.

Но неделя проходила за неделей, месяц за месяцем, а в доме жизнь шла тем же размеренным ходом. К ним никто не приезжал, да и отец с Аугустой почти все вечера проводили дома. Правда, несколько раз всей семьей ездили в театр, но сидели теперь не в ложе доньи Исабель, а ярусом выше, причем мачеха и в антрактах оставалась на месте, а девочки прогуливались по фойе с отцом.

Конечно, кто к нам будет ездить, если он женился на этой особе? Она даже в театре сидела, как мышь, никуда не высовывалась,— раздраженно говорила сестре Дульсина.

— Я думаю, дело в другом, — таинственно прошептала Канди. — Есть предположение, что донья Аугуста ждет ребенка.

— Уже?! Откуда ты это знаешь?

— Я ничего точно не знаю, — ответила Канди. — Это предположила Хуанита с кухни, когда разговаривала с Селией, а я услышала.

— Ну, это еще ничего не значит, — успокоилась Дульсина, — Служанки любят судачить на эту тему. Я думаю, что с новой папиной женой не особенно-то хотят знаться, в этом все дело.

К сожалению, Дульсина была очень недалека от истины. Но не ошибалась и Кандида.

Однажды, разбирая утреннюю почту, Леонардо распечатал один из конвертов и наткнулся на письмо такого содержания:

Дон Леонардо с недоумением вертел в руках это письмо.

Его мало тронуло содержание послания, хотя это было первое анонимное письмо, полученное им по поводу его женитьбы. Но он никак не мог понять социальное положение отправителя. С одной стороны, орфографические ошибки и почерк говорили о том, что письмо написано разозленной прислугой. С другой стороны, обращение, подпись, все строки были расположены правильно, как мог бы написать только человек, знакомый с правилами переписки. Да и не сохранилось в памяти Леонардо никакого обиженного слуги или служанки — вот уже много лет в доме никого не увольняли.

Он хотел порвать и выкинуть письмо, но передумал, сунул его в карман и быстро пошел к жене. Он пришел вовремя. Она как раз возилась с конвертом, вскрывая его.

— Позволь мне, дорогая, — любезно сказал Леонардо, взял письмо у нее из рук, вскрыл конверт, но вместо того, чтобы вернуть его жене, отошел к окну, вынул письмо и прочел его.

«Донья Аугуста Санчес!

Боюсь, дорогуша, что вы так и не станете никогда настоящей сеньорой Линарес. Ваши манеры не позволят вам этого. Вы и в подметки не годитесь настоящей сеньоре Линарес какой она была.

С неуважением.

Ваш искрений недоброжелатель».