— Грешно мужчине так выглядеть в сорок восемь лет, девки. Литой монолит. Плечи в косую сажень, челюсть словно из инструментальной стали отлита. На прошлой неделе на пирсе стальной строп лопнул, десятитонная балка пошла юзом — мужики врассыпную, а Макс даже шаг не сбил. Подошел, пальцем указал, скомандовал стопорить барабан — и тишина, никакого лая. Спокоен, как гранитная скала. Глянешь — и сердце замирает.

Мирра приоткрыла янтарный глаз с узким зрачком, шевельнув ухом с кисточкой:

— Ты на него глаз не клади, крановщица. У нас в батальоне девчонки тоже шеи сворачивали, когда Командующий на полигон выходил. Я его след чуяла. От обычного мужика чем тянет? Потом, табаком, хмелем, нутром мужским за версту несет. А от Максимилиана пахнет морозным озоном, оружейным маслом и чистой пустотой. Он идет — зверье инстинктивно жмется к обочинам. Не от страха, а чуя вершину пирамиды. Походка барса, который знает: в этом секторе нет силы, способной сломать ему хребет.

— И не сломает, — негромко произнесла Саэла, зачерпнув ладонью прозрачную теплую воду. — Вы видите стать, а я ощущаю его поле, когда он приходит в госпиталь к раненым.

— И как оно ощущается? — повернулась Катя.

— Холодом, — нирианка грустно улыбнулась. — Там, где у других бушуют страсти, обиды или тщеславие, у него монолитная плотина. Его сожгли заживо в застенках, собрали из титана, углерода и кремния. Он защищает нас не ради власти. Он держит республику так, как вековая дамба держит напор паводка: трещит под напором миллионов тонн ледяной воды, но не сдаст ни вершка, зная, что за спиной спят города. Воин, прошедший собственную гибель и вставший на ноги, всегда притягивает женщин. Это древний зов: искать силу, способную закрыть твоих детей от беды.

— Закроешься тут, держи карман, — фыркнула химера, оскалив резцы в лукавой усмешке. — Ты на Лиру посмотри. Сунься к нему с намеком — соправительница этот намек вместе с ушами мономолекулярной нитью снимет, глазом не моргнет.

Женщины тихо рассмеялись. В этом смехе сквозило глубокое, искреннее уважение.

— Да куда там, — махнула рукой Катя, разливая мятный взвар по пиалам. — Они как две половинки единого замка. Видели, как они смотрят друг на друга? Без показной нежности, без барских ужимок. Взглядами на Совете пересеклись — и всё без слов решено. Она его слух и зрение, он ее несокрушимая броня. Старики бают: когда Макса после имперского некроза по костям собирали и лекари отступались, Лира трое суток от операционного стола не отходила. Своей кровью его держала, за руку сжимала и не пустила за грань. Такую связь никакой смазливой улыбкой не разорвать. Да и упаси бог. Настоящие они.

— А как он с мальчишкой возится? — Мирра лениво потянулась. — Грозный Воронов, ужас карателей, а перед пацаном на пыльном перроне на колено встает, латунную гайку в карман прячет, будто орден высшей пробы. В империи господа детей слугам сбрасывали, а этот сам мальчишку по цехам водит, учит металл понимать.

Саэла посмотрела вниз, на мол, где Макс бережно поставил Александра на плиты. Командующий стоял у самого края воды, вглядываясь в темнеющий горизонт.

— Знаете, сестры, — тихо выговорила нирианка, огладив гладкую кожу шеи, где когда-то сидел рабский ошейник. — В шелковых казармах Хунты нас учили ненавидеть и бояться мужчин. Там от них исходили лишь насилие, плеть и животный ужас. А здесь я смотрю на нашего Командующего и понимаю, зачем мужчина вообще задуман природой. Чтобы встать несокрушимой стеной между беззащитным домом и чудовищами из внешней тьмы. И пока он держит этот рубеж — я знаю точно: мои дети родятся свободными.

Катя молча коснулась своей пиалой ее чаши, Мирра одобрительно щелкнула когтем, а над засыпающим Портом-Надежда зажигались первые огни, окрашивая пенные буруны пресноводного прибоя в мягкие лазурные и сиреневые тона.

Скрежет плазменных резаков во втором сухом доке Порта-Надежда не смолкал третьи сутки.

С носовых рубок захваченных «Карателей» срезали трехглавых имперских коршунов. Литые бронзовые геральдические щиты с сокрушительным грохотом падали на бетонное дно осушенного бассейна, где их мгновенно подхватывали стропы крановых артелей: этот цветной металл пойдет на отливку запорных узлов и направляющих втулок для гидроэлектростанции Ново-Устья. На зачищенных плитах сварщики наваривали рельефный герб Вольного Народа — разомкнутый ошейник, наложенный на перекрестье разводного ключа и штурмового карабина.

Но главное сражение кипело не на верхотуре лесов, а в испытательном ангаре верфи, густо пропахшем горячим машинным маслом, окалиной и жженым силикатом.

Здесь проходил контрольную пробу первый броневой лист, выплавленный по матрицам Архива Первых.

В центре ангара вздымалась массивная станина десятитысячетонного гидравлического пресса. Под его литой боек завели экспериментальную плиту толщиной в сто пятьдесят миллиметров — монолитный матовый лист без единого сварочного шва, в котором титановая решетка соединялась с молекулярно-сшитой силикатной матрицей.

Рядом, опершись на рукоять длинного молота, стоял стармех Громов. Его брезентовая роба насквозь пропиталась графитовой пылью, а седые брови сошлись к переносице от предельного профессионального напряжения. Напротив Крак четырьмя верхними лапами удерживала массивную консоль ультразвукового дефектоскопа.

У главного пульта замер шестилетний Александр. На мальчишке были плотные кожаные нарукавники, а на переносице сидели круглые защитные очки в темной оправе — точь-в-точь как у деда Громова.

— Ну что, курсант, — пробасил стармех, не сводя прищура с манометра насосной станции. — В магистрали дали шестьсот атмосфер. Прежняя имперская броня тройной толщины при такой нагрузке пускала трещины по всей кристаллической структуре и лопалась с одного удара. Доложи напряжение на пуансоне!

Александр ответил четко, звонким, уверенным голосом:

— Контактное напряжение в точке нажима — пятьсот восемьдесят мегапаскалей. Температура пятна — двести двадцать градусов. Дефектоскоп фиксирует: остаточная деформация отсутствует, решетка держит давление без микротрещин!

— Доведи до семисот! — азартно щелкнула жвалами Крак. — Пусть композит покажет свой предел текучести!

Мальчик уверенным движением перевел латунный сектор регулятора вперед.

Гидроцилиндры пресса натужно взвыли, вдавливая закаленный вольфрамовый конус прямо в сердцевину плиты. Раздался оглушительный металлический треск, от которого жалобно отозвались стеклянные фрамуги под сводами цеха. Со штоков сорвало белое облако пара, и защитные мембраны со свистом сбросили избыточное давление в дренажные баки.

Пресс пополз вверх.

Громов первым метнулся к плите, плеснул на металл холодной водой из фляги — влага мгновенно зашипела, вскипая на зеркальной плоскости, — и прижал поверочную линейку.

— Матерь божья... — старик выдохнул и широко, по-мальчишески осклабился в бороду: — Вмятина всего на три миллиметра! Три миллиметра при усилии, способном смять бронепоезд! Крак, чертова ты многоножка, мы сварили это! Плита вдвое тоньше имперской, весит на сорок процентов меньше, а держит удар, как коренной гранит!

— Расчеты Архива безупречны, механик, — довольно прогудел синтезатор хитинки. — Молекулярные цепочки рассеивают кинетический импульс по всей площади бронелиста. Теперь крейсеры можно одеть в новый бронепояс за пару месяцев. Корабли получат динамику легкого фрегата при живучести полноценного линкора.

— А за счет чего плита выдержала, Саша? — раздался спокойный голос от входа.

Макс подошел неслышно, остановившись за плечом сына. Рядом с Командующим стояла Лира в строгом кителе контрразведки.

Мальчик стянул защитные очки, аккуратно протер стекла подолом брезентовой куртки и обернулся к отцу:

— В имперской броне керамика клеилась слоями, пап. От точечного попадания связующий состав выгорал, и слои распадались. А по чертежам Древних кремний внедрен в титановую основу на атомном уровне. Металл не скалывается, он распределяет ударную волну по всему массиву, словно упругая мембрана.