— Кто стоит за схемой?

— Синдикат «Черного Солнца». Старая гильдия контрабандистов, которая при Вальдемаре контролировала серые притоны и долговые ямы. Когда мы открыли Врата-5 и начали прямую раздачу хлеба и пайков, их теневой бизнес рухнул. Раньше за мешок мерзлой сои они забирали людей в пожизненное рабство, а теперь продовольственный комитет республики выдает твердый паек за одну законную Крону. Вот феодалы и взбесились. Пытаются взорвать нашу финансовую систему изнутри.

Макс посмотрел на дымящие трубы гидролизных предприятий Ново-Устья на горизонте:

— Северцев держит на той стороне Врат боевые корабли?

— Держит. Но дредноуты не ловят фальшивомонетчиков в щелях астероидных трущоб. Я перебрасываю в Аквилон Варру с батальоном химер. Они оцепят распределительные склады и перегрузочные узлы. Любой делец, попытавшийся сбыть фальшивку, пойдет не в тюрьму, а на урановый забой.

— Жестко, — бросил подошедший Громов, вытирая руки ветошью. — Но правильно. Зальешь в гидросистему отработку с окалиной — поршни заклинит за смену. С валютой шутки еще опаснее. Саша, что там у тебя по металлу?

Мальчик протянул расчеты:

— Чтобы дать прокат для шахт Аквилона на полную мощность, нужно сорок две тысячи тонн кокса и шесть тысяч тонн феррохрома на десятидневку. И еще нужно укрепить железнодорожную насыпь у реки: состав весит двенадцать тысяч тонн, речной ил под плитами может просесть.

Лира пробежала глазами ровные столбики формул, и на ее губах появилась теплая улыбка:

— Отличная работа, Саша. Насыпь уже усиливают базальтовыми плитами в два слоя.

Она повернулась к Максу, и в ее голосе проступило искреннее беспокойство:

— Ты на ногах третьи сутки без перехода в режим гибернации, Макс. Оборудование разгрузят без нас. Идем в Цитадель. Профессор Соколов закончил дешифровку шестого вектора Врат.

Макс окинул взглядом причал, где многоосный транспортер с низким гулом принимал на платформу многотонный узел стана. Стройка гремела без остановок.

— Шестой вектор подождет до ночи, — ответил Макс, беря сына за руку. — Сначала лично проверим насыпь в пойме. Если Сашка нашел слабое место в расчете грунта, насыпь переберут заново. На соплях стоять ничего не будет.

Ровно в шестнадцать ноль-ноль над набережной Порта-Надежда проревел низкий, вибрирующий гудок портового маяка. Дневная смена была завершена.

Для бывших имперских подданных, вывезенных из ледяных шахт Аквилона, этот сигнал поначалу казался подвохом. Люди, привыкшие работать по четырнадцать часов под стволами надсмотрщиков, в первые дни в растерянности замирали у оборудования, ожидая свиста плети или штрафного вычета. Но здесь железно действовало правило Кодекса: восемь часов на вахте — сдай жетон артельному кладовщику, получи расчет и ты свободен.

На широких проспектах нижнего яруса закипала пестрая вечерняя жизнь.

Иван Хоружий, забойщик с третьей луны Аквилона, все еще не мог избавиться от привычки сутулиться и втягивать шею. На нем были грубые брезентовые штаны и простая полотняная рубаха, а на шее болтался артельный жетон. В ладони Иван сжимал двадцать пять новеньких биметаллических Крон — полновесную, честную плату за смену, выданную казначеем без единого вычета. Медный обод приятно холодил кожу, а базальтовое ядро поблескивало зелеными искрами под лучами уличных фонарей. Двадцать пять Крон — это пятьдесят буханок свежего хлеба или сто двадцать пять литров артезианской воды. Целое состояние для того, кто годами питался технической белковой пастой в долг.

— Эй, рудокоп! Не стой на сквозняке, простудишься — Нира живо в лазарет на карантин определит! — окликнул его хриплый голос.

За массивным столом уличной харчевни, откуда доносился густой запах жареного речного сома, чесночной подливы и печеных клубней, сидел бригадир литейщиков — двухметровый хитин с панцирем цвета темного чугуна по имени Тр’Кек. Верхними конечностями мастер ловко вскрывал панцирного пресноводного рака, а нижними держал объемистую кружку темного ячменного эля.

— Присаживайся, земляк, — щелкнул жвалами хитин, пододвигая миску с солеными бобами. — Первую смену на гидролизном закрыл?

— Первую, товарищ бригадир, — смущенно ответил Иван, опускаясь на лавку из мореного бруса. — У нас на выработках за такую еду, как в вашей заводской столовой, шкуру живьем спускали. А здесь еще и монету на руки отсыпали полной мерой. Ждал, что высчитают... за воздух, за износ буровых коронок, за налог на чистоту купола...

Хитин издал вибрирующий рокот — рассмеялся:

— В империи ты за воздух платил, а здесь закон простой: отработал смену на совесть — держи расчет. Воздух нам Гея дает бесплатно, пока мы глубже трех с половиной километров породу не рвем, а сталь и хлеб — дело наших рук. Хозяин! Налей забойщику кружку ячменного и подай двойную уху с зеленью! За счет бригады!

Иван огляделся по сторонам. Такого братства рас он не встречал нигде.

За соседним столом две грациозные нирианки в шелковых туниках вели спор о поставках антисептиков с парящих плантаций, а их виски мерцали мягкими биолюминесцентными переливами. Рядом дремал массивный боец-химера из сотни Варры, уронив морду на сложенные лапы; его карабин стоял у переборки с опечатанным предохранителем. Оружие здесь носили открыто, но закон блюли неукоснительно: за пьяную поножовщину или насилие виновного без лишних слов ставили к внешней стенке мола под залп комендантского взвода.

— Дорогу Командующему, — послышался спокойный голос из набережного ряда.

Рабочие расступились без толкотни и криков — с той искренней готовностью, с какой ветераны приветствуют боевого генерала.

По мостовой шли Макс и Александр. На Воронове был полевой китель без петлиц. Рядом бодро шагал шестилетний наследник, с гордостью неся в руках тяжелый сверток — контрольные образцы проката, отобранные вместе с дедом Громовым для испытаний на разрыв.

— Здравия желаем, Командующий! — Тр’Кек поднялся, прижав верхние манипуляторы к грудной пластине. Иван торопливо вскочил следом, вытягиваясь в струнку.

Макс остановился, махнув рукой:

— Вольно, мастера. Смена закрыта штатно?

— С перекрытием на десять процентов, Командующий, — откликнулся хитин. — Новому стану давление пара подняли. Парень вот, с Аквилона, на вагонетках породу держал мертво.

Макс перевел взгляд на напряженного забойщика. Биосенсоры Командующего мгновенно зафиксировали следы старого кремниевого поражения в бронхах шахтера, рубцы от надсмотрщицких шокеров на предплечьях и едва заметную дрожь в пальцах — въевшийся рефлекс подневольного раба.

— Как имя, гражданин? — спросил Макс.

— Иван... Хоружий, из штольни «Черный штык», — хрипло выговорил тот.

Макс сделал шаг и протянул руку. Рукопожатие Командующего оказалось сухим, стальным, но бережным:

— Добро пожаловать домой, Иван. Твой забой теперь здесь. Учись технологии у Тр’Кека, обживайся, перевози семью. Если столкнешься с несправедливостью — говори старшине прямо в лицо. Не услышит старшина — двери Совета открыты каждую субботу для любого рабочего. У нас господ нет. Запомнил?

— Запомнил, Командующий, — сглотнул комок в горле шахтер, чувствуя, как внутри расправляется забитое годами страха человеческое достоинство.

Макс кивнул рабочим и пошел дальше, ведя сына сквозь вечерние огни строящегося Порта.

Мальчик поднял голову, сжимая край отцовского рукава:

— Пап, а почему у дяди Ивана пальцы дрожали? Он нас испугался?

Макс замедлил шаг, глядя на темнеющую гладь океана, где в лучах прожекторов швартовался исполинский Ходок:

— Он не нас испугался, Саша. Он испугался своего прошлого. Самое страшное на войне — не осколки снарядов и не ожоги от плазмы. Страшнее всего, когда человека ломают настолько, что он начинает верить, будто рожден носить ошейник. Наша работа — выжечь эту рабскую покорность из душ. Заводами, чистым хлебом и нерушимым законом.

В верхних галереях Политехнического лицея, пристроенного к монолитной куртине Цитадели, пахло не пороховой гарью и не машинным маслом. Здесь стоял устойчивый, рабочий дух свежей типографской краски, терпкого столярного клея и горячей меловой пыли.