Профессор Александр Соколов замер у высокого стрельчатого окна библиотеки, опершись сухими узловатыми пальцами на парапет из полированного базальта. Внизу, в пойме реки Изумрудной, по широкой колее только что прогрохотал встречный грузовой состав: сорок платформ, груженных зерновыми бункерами Ново-Устья, уходили в сторону океанских Врат на перегрузку для сектора Аквилон.

Профессор поправил круглые очки в простой проволочной оправе и перевел взгляд на аудиторию.

Любой архивариус прежних эпох от подобного зрелища лишился бы дара речи, а Соколов лишь удовлетворенно щурился в седую бородку.

За массивными дубовыми партами сидели три десятка учеников. Пятнадцатилетний паренек с рудников Аквилона — в домотканой холщовой рубахе, с въевшейся под ногти угольной пылью — упорно вычерчивал профиль зубчатой передачи. Рядом с ним, нахохлив чуткие пушистые уши, сосредоточенно работала тушью юная химера из племени Рыси; когтистая лапа девчонки выводила сопряжения кривых с поразительной, почти машинной точностью. А в третьем ряду сидел молодой нирианец: его светочувствительный гребень пульсировал ровным изумрудным светом, пока пальцы с шестью суставами с ювелирной ловкостью собирали механическое реле по схеме профессора.

— Запомните, граждане слушатели, — негромко, но отчетливо произнес Соколов, и его суховатый голос разнесся под сводами зала. — Империя десятилетиями вбивала вам в головы, будто станки, плазменные форсунки и реакторы — это святыни, к которым чернь не смеет прикасаться без соизволения жрецов Технической палаты. Вас держали в стойле не орбитальные лазеры. Вас держали в кандалах темное невежество и суеверный страх перед сложным железом.

Он подошел к грифельной доске и с сухим стуком опустил мел на начерченную эпюру напряжений:

— Металл не знает молитв и титулов. Шестерне плевать на герб того, кто крутит рукоять привода. Она подчиняется исключительно сопромату, марке стали, качеству термообработки и пятну контакта зубьев. Тот, кто способен рассчитать предельную нагрузку на ось, свободен по определению. Потому что его труд и знания невозможно заменить хозяйским окриком. Завтра жду готовые чертежи водяных турбин для агрополиса. Кто ошибется в расчете напора — пойдет к деду Громову в кузню сбивать окалину ручным молотом. Учеба — это боевой пост республики. Свободны.

Молодежь дружно загрохотала скамьями, собирая планшеты и готовальни.

Соколов проводил их долгим взглядом и устало опустился в плетеное кресло перед широким дубовым столом, заваленным сводками и отчетами.

Историку было о чем тревожиться. Двадцать миллионов новых душ с Аквилона — это колоссальный демографический и мировоззренческий слом. Люди прибывали из дремучего феодального застенка, где поколениями ютились в промерзших бараках при шахтах, не умели читать и воспринимали любую государственную систему как свирепого грабителя.

В типографии на нижнем ярусе Лицея печатные цилиндры молотили в три смены без передышки. Соколов лично держал корректуру букварей, таблиц физических мер и стотысячных тиражей Свода Законов Вольного Народа. Десятки ящиков с брошюрами, остро пахнущими типографской олифой, каждый день уходили через Врата-5 на рудные платформы и астероидные каверны. Искоренить неграмотность на окраинах было важнее, чем ввести в строй дивизион новых фрегатов. Темный рабочий — слепая деталь, готовая пойти за любым демагогом; грамотный гражданин, знающий свои права по шестой статье Кодекса, встанет за свой завод насмерть.

Скрипнула массивная дверь. В кабинет бесшумно вошел дежурный связист в форме службы Тима, положив на стол кожаный планшет с металлическими застежками:

— Сводка с перевалочного узла Аквилона, профессор. Доктор Нира передала расшифровку санитарных протоколов, а комендант шлет донесение по клановым старшинам.

Соколов вскрыл пакет. Бывшие рудные бароны и патриархи старательских артелей Аквилона все еще пытались торговаться по старым волчьим законам: совали взятки зерновым комиссарам, пытались сбывать сирот под видом «бессрочных ученических договоров» и требовали особых квот на чистую воду.

Но республиканский механизм перемалывал феодальную гниль методично и жестко.

Варра со своими химерами выжигала работорговлю на корню: работорговцев вязали на месте и без судебных проволочек отправляли на урановый шурф «Западный-1», а детей определяли в интернаты и лицейские смены. Нира через сеть мобильных лазаретов гасила повальный силикоз и туберкулез, попутно организуя психологическую реабилитацию тех, кого имперские надсмотрщики годами калечили на каторге.

Соколов отложил рапорт и извлек из потайного ящика стола бархатный футляр.

Внутри лежала тонкая пластина из темного, абсолютно светопоглощающего сплава — осколок управляющей консоли донного кольца, поднятый со дна пресноводного океана поисковой партией вейлорнов. На ее гранях тускло мерцали клинописные символы шестого координатного ключа.

Профессор сопоставил символы с реликтовыми звездными каталогами, и его седые брови сошлись к переносице.

Шестой спящий вектор Врат вел не к рудным карьерам и не к брошенным верфям. Пространственная метка замыкалась на систему в мертвом рукаве галактики — сектор, где, согласно хроникам Первых, когда-то функционировал циклопический автоматизированный архив знаний ушедшей цивилизации.

Соколов поднялся, бережно спрятал реликвию в карман суконного сюртука и взглянул на башенные часы Цитадели.

Стрелки приближались к девятнадцати часам. В резиденции начинался вечерний Военный совет. Предстояло доложить Максу и соправительнице Лире: запертая шестая дверь может дать республике силу, превосходящую огонь десятков дредноутов — технологии фундаментальной науки. Но за эту дверь придется драться: подобные сокровища в пустой галактике никогда не остаются брошенными.

Саэла просыпалась за десять минут до рассвета — без крика, без судорожного рывка к изголовью и без ледяной испарины на висках.

Это было ее главное, отвоеванное с боем право: право просыпаться спокойно.

Она лежала на широкой тахте под одеялом из тонкой шерсти степных овец долины Ново-Устья. Сквозь распахнутые стеклянные створки лоджии в комнату лился прохладный утренний воздух, насыщенный озоном пресноводного океана, смолистой хвоей прибрежных утесов и речной свежестью. На столике у окна стоял глиняный кувшин с артезианской водой и открытая книга стихов на древнем языке ее расы, отпечатанная в типографии Соколова.

Саэла медленно подняла тонкую кисть с шестью полупрозрачными гибкими пальцами и коснулась шеи.

Кожи касался лишь утренний сквозняк. Гладкая лазурная кожа, а под ней — едва заметный белесый след. Память о шестнадцати годах ношения нейрошокового ошейника.

В прошлой жизни у нее не существовало имени. Был инвентарный код в реестре шелкового павильона на орбитальной станции имперского вице-адмирала Корвуса.

Природный дар нирианцев — тончайший эмпатический резонанс, способность ощущать чужое сознание как сложную палитру звуков и оттенков — имперцы превратили в орудие изощренного садизма. Чистопородная знать платила целые состояния не за покорность рабыни. Они упивались ее ужасом. Патрициям доставляло удовольствие крушить ее психологические барьеры импульсами сытой жестокости, злобы и презрения. Любая попытка отгородиться, заблокировать чужую грязь каралась разрядом контроллера: металлические иглы впивались в основание черепа, обжигая нервные стволы.

Она помнила день, когда бронедверь ее карцера выбило направленным взрывом.

В облаке серой гари стояли не надсмотрщики с плетьми, а бойцы в монолитной черной броне с эмблемами наковальни и разорванной цепи. Покрытая густой рысьей шерстью женщина-химера с дымящимся стволом короткого карабина подошла вплотную, одним точным движением мономолекулярного резака срезала шоковый замок и глухо бросила:

— Вставай, гражданка. Ошейников больше нет. Ты дома.

Дом оказался не праздным садом, а суровым, грохочущим индустриальным миром. Но здесь царил незыблемый закон.