Сводка рейда легла на стол Военного совета лаконичным, внушительным списком:

Корабельный состав и вооружение:

• Три ударных крейсера проекта «Каратель» в исправном техническом состоянии (износ брони и энергоканалов не превышает двенадцати процентов).

• Двенадцать двухорудийных башен главного калибра с 356-миллиметровыми орудиями и шестьдесят автоматических турелей ближней зоны ПВО.

• Сорок тысяч тонн легированной броневой стали и титановых конструкций, готовых к перевооружению.Контингент военнопленных:

• Сто тридцать пять военнослужащих Хунты.

• Согласно тринадцатой статье Свода Законов, все пленные, включая барона фон Штейна, лишены чинов и направлены в рабочие артели шурфа «Западный-1». Никаких расстрелов: здоровые рабочие руки на рудниках нужнее, чем бессмысленные могилы.Технологический массив Архива Первых:

• Сверхплотная металлургия: формулы сплавов с нулевым расширением и технологии молекулярного армирования. Это позволяло металлургам Громова делать силовые переборки дредноутов легче при двукратном запасе ударной вязкости.

• Замкнутые реакторные контуры: схемы плазменных генераторов с коэффициентом эффективности в девяносто восемь процентов, снижающие расход дейтерия в пять раз.

• Квантово-оптические комплексы наведения: алгоритмы управления артиллерийским огнем, невосприимчивые к помехам Хунты, что ликвидировало технологическое отставание флота Колыбели.

• Биомедицинские матрицы: протоколы молекулярного восстановления нервных стволов, немедленно переданные доктору Нире для лечения увечий у бывших каторжан.

Когда последний контейнер с кристаллами перевезли в хранилище Лицея, стармех Громов, с ног до головы перемазанный графитовой смазкой после осмотра трофейных турбин, хлопнул пудовой ладонью по бронеплите мола:

— Ну, Максимилиан, держись. С такими чертежами мы через полгода заставим эти три трофея плеваться плазмой так, что герцог Вальдемар подавится собственным галуном! Давай команду по заводам: начинаем модернизацию!

В таверне «Шквал и Волна», стоявшей на нижнем ярусе портовой эспланады прямо над волноломом, яблоку негде было упасть.

Заведение гудело. Сквозь толстые витражные стекла, защищенные бронзовыми решетками, открывался прямой вид на внешний рейд: там, в перекрестье прожекторов плавучих доков, ремонтные бригады уже демонтировали броневые надстройки захваченных крейсеров.

Воздух в зале стоял плотный, густой и сытный. Пахло жареной озерной корюшкой на льняном масле, перченой колбасой из мяса степных быков Ново-Устья и темным ячменным элем из пивоварни Громова — ядреным напитком с плотной шапкой кремовой пены.

За длинным столом у окна спорила артель.

Здесь сидел старый такелажник Миха — ветеран прорыва, своими руками ковавший броню линкора «Твердь»; напротив устроился забойщик Иван Хоружий с Аквилона; рядом обгладывал копченое ребро дозорный-химера в расстегнутом жилете, а рабочий-хитин через тонкую трубку цедил подогретый сульфатный взвар.

Иван со стуком опустил глиняную кружку на доски, отер усы и кивнул на темнеющие силуэты трофеев:

— Убей меня гром, мужики, я до сих пор умом не дойду. У нас на Аквилоне, ежели барон хотя бы разбитый катер у соседей отжимал, колокола трое суток звонили. Подати задирали на треть «на славу державы», а сам вельможа неделю гулял в шелках. А здесь? Приволокли сорок тысяч тонн первоклассной брони, три линейных корабля! И что Командующий? Сошел по сходням в пыльном кителе, без свиты, без барабанов, подошел к путейцам на стрелке, спросил, хватает ли костылей для рельсов, и пошагал в штаб! Ни триумфа тебе, ни стражи с палашами...

Старый Миха усмехнулся в бороду, пригубив эль:

— А ты чего ждал, парень? Золоченой повозки? Максимилиан — он не вельможа. Он из нашей же окопной грязи поднялся. Я его помню еще по боям с карателями Стерилизаторов. Знаешь, сколько в нем металла? В нем живого тела — дай бог треть. Его имперцы в свое время боевым некрозом травили, плоть лохмотьями с костей сходила. Любой другой лег бы и сдох, а Макс зубы сжал, выдержал полную замену каркаса и вернулся в строй. У него внутри — углерод, титан и кремниевые матрицы.

— Бают, будто он вообще глаз не смыкает, — вполголоса вставил молодой сварщик из Ново-Устья. — Говорят, по ночам, когда город стихает, он один по внешним бастионам круги нарезает. И сердце у него не бьется — там квантовый реактор размером с кулак.

— Языком трепать — не сваи забивать, — фыркнул химера, оскалив клык. — Сердце у него на месте. Только промороженное оно, как скалы на внешних карьерах. Ты ему в глаза смотрел? Я смотрел, когда в карауле у штаба заступал. В них ни злобы, ни чванства — свинцовый холод и память. Сорок восемь лет мужику, а взгляд такой, будто тысячу зим отшагал и каждого павшего лично помнит. Он сигарету достает, щелкает кремнем — привычка старая, окопная, чтобы за живое держаться.

— А соправительница? — тихо спросил Иван, бросив взгляд на входную дверь. — Лира эта... Про нее такое говорят, что мороз по коже. Бывший ликвидатор высшего ранга?

— Бывший, — веско отрезал Миха. — И если бы не ее хватка, нас бы имперское отребье давно изнутри по щепкам растащило. Она бесшумная, ступает мягче рыси, а видит на три сажени вглубь бетона. Но закон блюдет свято. При ней никакой снабженец норму у рабочего не урежет — знает, что Лира не судом грозит, а сразу на дальний шурф кайло вручит. Зато и пацана растят человеком, а не барчуком.

— Про Саньку-то? — оживился хитин, выпустив струю пара из дыхалец. — Мальчишка вчера на шестом стане с дедом Громовым крутился. Шесть лет пацану! Подошел к нашему разливочному ковшу, штангенциркулем зазор снял, в тетрадь занес и говорит: «У вас, мастер, в цапфе биение полмиллиметра, надо вкладыш менять, а то при наклоне срежет». Я проверил — и точно, выработка пошла! Шесть годков парню, а глаз острее лазера. Смена растет. Не во дворцах нежится, а железо знает.

В таверне смолкли разговоры, когда снаружи ударил протяжный гудок ночной смены со стапелей.

Иван посмотрел в кружку и глубоко вздохнул — уже без застарелого каторжного страха, с твердым спокойствием:

— Значит, не продаст Командующий?

Старый Миха подался вперед, глядя забойщику прямо в глаза:

— Он за каждого из нас кровь до капли отдал, парень. Империя нас за скот держала, расходной пылью звала. А Макс нам дал в руки оружие и закон, по которому мы — люди. Понял? За такого лидера любая бригада, от забойщика до стармеха, голыми руками пойдет врага рвать. Потому что пока он держит мостик — у нас есть свой дом. И этот дом мы никому не уступим.

Химера коротко рыкнул, хитин щелкнул жвалами, скрепляя негласный договор, а за стеклом, освещая темные пресноводные валы, взревели синие факелы плазмотронов: рабочие сбивали имперских трехглавых коршунов с брони завоеванных кораблей.

На открытой террасе термального комплекса «Изумрудный пар», высеченного прямо в базальтовом кряже над Портом-Надежда, клубился плотный минеральный пар.

Сюда, в изолированный женский сектор, после тяжелых смен приходили смывать промышленную пыль, окалину и усталость работницы всех артелей. В глубоком круглом бассейне с проточной горячей водой, бьющей из тектонического разлома, отдыхали трое.

Катя — старший крановщик глубоководного стапеля, крепкая тридцатилетняя женщина с красивыми натруженными руками; Мирра — химера-разведчица из сотни Варры, развалившаяся на теплом базальтовом бортике и сушившая на ветерке пятнистые лапы; и Саэла — нирианка, чей височный гребень мерцал мягким лавандовым светом глубокого покоя.

На туфовом столике остывал чайник с настоем полевой мяты и степного меда.

С площадки отлично просматривался центральный мол. Там, у ворот сухого дока, остановился армейский вездеход. Из кабины вышел Макс, помог спуститься Лире, а затем легко поднял на плечо шестилетнего Александра, указывая сыну на башни орудий ремонтируемого крейсера.

Катя оперлась локтями на парапет, глядя на закатные лучи, и покачала головой: