Остальные дернулись к заточкам, но входная дверь со скрежетом встала на замки. Из проема шагнула Лилит со стилетами в руках.

Через четыре секунды трое нападавших лежали с перерезанными сухожилиями на запястьях, а остальных химеры сбили с ног ударами прикладов.

Через двадцать минут все тридцать членов банды стояли на коленях во дворе Центрального бастиона в стальных стяжках.

Вокруг выстроились тысячи беженцев. Стояла мертвая тишина.

Макс вышел на галерею в офицерском кителе, с дробовиком за спиной. Рядом замер Дредноут Игнациус.

Макс прикурил сигарету и оглядел задержанных:

— Кодекс прост. Здесь нет рабов и господ. Каждый, кто честно трудится, получает защиту, хлеб и кров. Но всякий, кто пытается грабить своих и угрожать оружием — паразит.

Хряк, держась за раздробленное колено, прохрипел:

— Мы вольные люди! Требуем суда!

Макс даже не взглянул на него:

— Суд окончен. Статья четвертая Военного Кодекса: вооруженный бандитизм и рэкет. Приговор один.

Макс повернулся к Лилит и опустил ладонь:

— Расстрелять зачинщиков. Всю верхушку — к стене.

Химеры доволокли семерых главарей до базальтовой стены. Загремели затворы. Один синхронный залп — и тела осели на камни.

Макс обратился к замершей толпе:

— Остальные двадцать три соучастника лишаются прав гражданства. Надеть штрафные комбинезоны, запаять ошейники и отправить на рудник «Западный-1». Будут грузить урановую породу по шестнадцать часов в сутки. Если выживут через три года — Совет рассмотрит прошение о восстановлении в правах.

Толпа выдохнула с облегчением. Закон был суров, но справедлив: сильный защищал слабого, а преступников ликвидировали без проволочек.

— Останки убрать и утилизировать в печи, — скомандовал Макс стармеху Громову. — Всем артелям — вернуться к работе.

Через десять минут на плато снова стучали молотки, по рельсам шел состав с рудой, а в таверне «У Игнациуса» заиграла музыка. Порядок был восстановлен.

За следующие четыре месяца упорного, размеренного труда облик колонии изменился бесповоротно.

Пятнадцать тысяч беженцев из разоренных рудных секторов погибшей Гегемонии перестали быть растерянной толпой. Карантинный фильтр на борту флагмана «Твердь» работал без сбоев: санитарные посты Ниры, дезинфекция хвойными вытяжками и эмпатический контроль отсеивали инфекции и скрытую агентуру еще на орбите.

Спустившись по тросу космического лифта на поверхность, люди сразу попадали в железные тиски артельной дисциплины.

Макс не строил иллюзий: праздность на фронтире разлагает быстрее любого яда. Новоприбывших моментально разбили по трудовым спискам. Горняков со стажем направили на расширение урановых выработок «Западного-1» и базальтовых карьеров. Металлургов и слесарей поставили к прокатным станам второго индустриального яруса, где Крак и Громов смонтировали дополнительную батарею дуговых плавилен. Агрономов, плотников и речников эшелонами отправляли на юг — в речной форпост «Устье».

К исходу полугода цитадель «Твердыня» и речные верфи связала полноценная двухпутная магистраль. По стальным рельсам непрерывно курсировали грузовые составы: электровоз «Упрямец» и три его вновь собранных собрата водили сцепы из сорока думпкаров, перевозя за сутки десятки тысяч тонн дробленого камня, железного концентрата и бревен багряного леса.

Денежная реформа окончательно укоренилась.

Монетный двор отчеканил свыше трехсот тысяч биметаллических Крон. Монета звенела в карманах рабочих, обеспечивая реальный товарооборот: на нее покупали ткань, инструменты, выпечку в пекарнях Веры и ячменный эль в кабаках Нижнего яруса. Дома терпимости функционировали строго в рамках санитарного регламента: еженедельный осмотр у фельдшеров Ниры, фиксированная такса в Кронах и круглосуточная охрана из зверолюдок Райны и Варры, на корню пресекавших любые попытки пьяного дебоша.

В долине реки Изумрудной тем временем вырос настоящий портовый город на шесть тысяч жителей, названный Ново-Устьем.

Вместо временных бревенчатых бараков строители возвели монолитные базальтовые кварталы с центральным отоплением от проточной гидростанции. Первые пятьсот гектаров аллювиальных полей, засеянных земной рожью и соей, дали рекордный урожай: жирный речной ил в сочетании с мягким климатом позволил полностью отказаться от пайкового синтетического белка.

На речной верфи с наклонных стапелей сошел флагман пресноводного флота — трехтысячетонный атомный катамаран «Речник-1».

Самоходное судно с осадкой в два метра уже совершало регулярные рейсы, буксируя за собой караваны плоскодонных барж. Вверх по реке, к горному лифту, шли миллионы кубометров отборного конструкционного бруса, зерно и пресноводная рыба; вниз, в долину, доставляли урановые твэлы, стальной прокат и станки для механических мастерских.

Однако масштабирование человеческого присутствия неизбежно вызвало реакцию планетарного разума.

В Центральном бункере связи Тим зафиксировал аномальные показания гидрографических датчиков. На глубине ста метров в русле Изумрудной, в трехстах километрах ниже по течению от Ново-Устья, проснулись древние биологические узлы «Геи».

— Капитан, — доложил Тим, выводя на экран данные с гидролокаторов «Речника-1». — В районе дельты реки, перед самым выходом в пресноводный океан, формируется плотный органический заслон. Растительность мутирует: корни сплетаются поперек фарватера, перекрывая проход судам. «Гея» не атакует город, но блокирует наш выход к океанскому побережью.

Макс стоял у тактического стола, изучая карту русла. Рядом замерла Лилит, проверяя затворы винтовки.

— Логично, — хладнокровно заметил Макс. — Мы заняли горы и речную долину. Теперь машина очерчивает границу своей суверенной зоны и проверяет нас на прочность. Рубить сплетения плазморезами — значит спровоцировать войну.

Он повернулся к экрану связи с мостиком флагмана «Твердь»:

— Ева, готовь наш фрегат «Старый Грешник II» к точечному спуску. Пойдем по реке на «Речнике-1» с дипломатической и научной группой. Возьмем Ниру, Соколова и аппаратуру связи на машинном языке Доминиона. Пора объяснить планетарному разуму, зачем Вольному Народу нужен океанский порт.

На рассвете седьмого дня пути атомный катамаран «Речник-1» сбросил ход, заглушив водометные движители.

Впереди, где русло Изумрудной распадалось на десяток широких рукавов перед выходом в океан, выросла живая стена. Переплетенные древесные стволы и черные кремниевые корни толщиной с паровозные котлы вздымались из воды на тридцать метров, намертво запирая четырехкилометровый эстуарий. По коре бежали сине-зеленые вспышки биоэлектрических импульсов.

Катамаран бросил якорь в полукилометре от заслона. На носовую бронированную площадку вышли Макс, Лилит, Нира, профессор Соколов и Тим со станционным терминалом машинной связи. В небе, прорезая утреннюю облачность, завис фрегат «Старый Грешник II», державший сектор под прицелом носовых орудий на случай срыва переговоров.

Вода в центре заводи закипела.

Из глубины без единого всплеска поднялся колоссальный монолит — узловой биокремниевый шпиль «Геи». Десятиметровая конусообразная структура из черного базальта и пульсирующих нервных жил слабо гудела, испуская в радиоэфир плотный поток данных на протоколе «Логос».

Тим воткнул кабель трансивера в гнездо судовой антенны:

— Канал открыт, капитан! Квантовый вычислитель Евы с орбиты держит синхронизацию несущей частоты. Начинаю трансляцию базового пакета.

Нира шагнула к фальшборту, закрыв глаза и настроив эмпатический контур. Ее перламутровая кожа мягко засветилась, выступая природным демпфером между машинной логикой планеты и разумом человека.

— Она слушает, Макс, — тихо произнесла вейлорнка. — Ее логическая матрица анализирует наш след на планете за последние полгода. Она видит, что мы не уничтожили реку и не сожгли лес, но требует определить предел нашего аппетита.