Но слово не идет с языка, и вместо этого я просто киваю и молчу. Судя по всему, этого согласия достаточно, потому что в ее глазах вспыхивает и уже не гаснет новая искра страха. Она — принцесса из сказок, которая дала обещание волшебнику и знает, что его обязательно потребуют выполнить. А я — тот самый волшебник, и я понятия не имею, что могу натворить, когда перестану быть собой (или когда стану собой в большей степени).

Вслух же я произношу: «А почему ты вообще так одета?»

Этот неуместный вопрос застает ее врасплох; она мгновенно принимает оборонительную позу и смущается. «Вы были мертвы», — говорит она мне. «Эша больна. Я собиралась попросить Аллвера отвести меня к логову демона за Фарбурандом. И вызвать его на бой».

«Ты собиралась сделать что?» Я честно не понимаю, о чем она говорит.

«Я собиралась вызвать его на бой. Бросить демону вызов, чтобы он сразился со мной», — вызывающе бросает она, а затем ее голос срывается от подступившего отчаяния. «Ведь именно так это и делается».

Что-то зреет во мне, прямо за щитом СДП. Я вижу приближение этого чувства так, как человек мог бы бесстрастно наблюдать за внезапным паводком, стоя посреди сухого русла реки. Конечно, СДП удержит все под замком, чтобы я мог принимать взвешенные и разумные решения. И неважно, что все мои системы растянуты до предела из-за процесса самовосстановления. Неважно, что я слишком часто полагался на этот блок после своей вспышки в Ватаче.

Я чувствую, как разрывается мое сердце — так, что я никогда не смогу это исправить, даже если бы прямо сейчас вынул его и попытался подкрутить. Я смотрю на Линессу, Четвертую Дочь, облаченную в свои лучшие одежды, с мечом на бедре, которая собиралась сделать то, Что Делают Принцессы, когда в мире объявляются чудовища, демоны и волшебники. То, чего они наверняка на самом деле не делали в те времена, когда зарождались ее мифические хроники. Потому что мифы упускают всю грязную реальность и сохраняют лишь То, что мы хотели бы сделать, а вовсе не То, как мы поступали на самом деле. Но она храбрая, а может, и глупая, и она знает, что этому существу — которого даже я не понимаю — нужно противостоять и победить его, и другого пути она не знает. И, честно говоря, в рамках ее культуры и доступных технологий вряд ли нашелся бы ответ получше, так что: поединок, почему бы и нет?

Меня охватывает ужасная печаль, но в некотором смысле это хорошая печаль. Это не свинцовый груз моего собственного самосожаления и страданий, не биохимические последствия сбоев в обмене веществ и когнитивных функциях, которые просто накладывают мрачный фильтр на все, независимо от того, есть ли для этого повод или нет. Мне грустно за Линессу, Четвертую Дочь, которая пытается стать кем-то, кого никогда не существовало в этом мире, терпит неудачу, потому что это невозможно, и пытается снова.

«Давайте отправимся в Фарбуранд, к логову демона», — говорю я ей. «Я не знаю, что мы там найдем и что сможем с этим поделать, но я могу помешать демону наложить на нас свою печать. Я бы предпочел, чтобы мы избегали подвижных элементов демона, потому что, как ты видела, я не могу отразить физический вред так же, как его влияние. Но если мы сможем добраться до этой исходной точки, то… кто знает?»

Я смотрю на остальных двоих. Ни один из них не хочет этого, и я не стал бы винить их, если бы они ушли. Но Эша любит Лин и не оставит ее, а Аллвер… думаю, в нем разгорелась частичка огня Лин. Он человек, который принимал неверные решения, страдал за них и уже списал свою жизнь со счетов как потерянную. Теперь у него появился шанс перестроить себя, и, отбросив все это скверное прошлое, мы обнаруживаем под ним внутреннюю силу характера, о которой даже он сам не догадывался.

«Я проведу вас туда», — подтверждает он с таким видом, будто сам не верит собственным словам. «Я покажу вам демона».

Следующей ночью Ниргот Старший настоял на том, чтобы они нашли поляну, а затем некоторое время безучастно вглядывался в ясное ночное небо, в мерцание звезд, словно покрытых инеем. Сидя незаметно рядом, Линесса заметила, как шевелятся его губы, словно он вел неслышный разговор с невидимым существом. Он закончил внезапно, повернувшись прямо к ней, так что у нее не осталось времени притвориться, будто она занималась чем-то другим, а не наблюдением за ним.

«Я… разговаривал со своим фамильяром, — сказал он ей, — если для тебя что-то значит».

Это было далеко не самое странное, что он когда-либо говорил. Она хорошо знала это слово по дворцу, где им обозначали самых разных прихлебателей, слуг и придворных, которые с почтением кружили вокруг своих господ, словно в танце.

«Еще один «работник»?» Она употребила архаичное слово, которое он выбрал, говоря о чудовище, встреченном ими в горах.

«Хотя иногда также и мой хозяин», — согласился он, и это тоже казалось вполне согласующимся с тем, что она знала о волшебниках из сказок. «Он пролетел над нами, и я видел то, что видел он. Лес скрывает многое, но я видел Фарбуранд, и видел дальше, туда, где находится эта штука, что бы она собой ни представляла. Мой фамильяр различает там какое-то сооружение — наверное, это и видел Аллвер. Теперь со стен Фарбуранда его невозможно не заметить».

«А сам Фарбуранд?»

«Зарос. Не лесом, а… просто. Нам туда лучше не ходить».

«Ваш фамильяр… он может что-нибудь делать, кроме как смотреть?» Ведь сейчас она не собиралась отказываться от любой помощи.

Он моргнул, и она почувствовала, что он озадачен, хотя, если это и было так, недоумение таилось глубоко внутри него, и на его лице проступило лишь слабое любопытство. «Он может многое, но не станет. У меня нет полномочий просто заставить его подчиниться. Существуют правила, определяющие, что он будет делать по моему приказу, а что — по собственному усмотрению. Лин… э-э, Четвертая Дочь, прости меня, но ты воспринимаешь мои слова слишком спокойно. Ты… Прости, ты не можешь понять, что я…» Он нахмурился. «И я, конечно, не должен тебе этого рассказывать». В конце концов, волшебники — существа сдержанные. Возможно, часть его соглашения с фамильяром заключалась в том, что он хранил его секреты.

«Можете ли вы хотя бы сказать мне, что вам сказал демон?» — спросила она. Нападение, заражение Эши — все это кричало громче, чем его недавнее откровение, но у нее было предостаточно времени для раздумий. «Он сказал вам, чего хочет? Есть ли какой-то способ повелевать им или задобрить его?» Она была полна решимости сразиться с демоном, но чем больше она облачалась в доспехи и готовилась бросить вызов, тем меньше верила, что это к чему-то приведет. Запоздалый момент, чтобы начать думать, как ее мать: что грандиозные сказочные жесты, возможно, далеко не самый эффективный способ помочь миру.

Ниргот Старший недоумевающе уставился на нее, но затем, очевидно, понял, что она имеет в виду. «Он говорил», — медленно произнес он. «Я не смог его понять. Что бы он ни сказал мне, это отличалось от того общения, которое он вел со своими частями. Но…» Он покачал головой. «У меня нет нужных слов ни в моем языке, ни в твоем. Он чего-то хочет. Или, по крайней мере, он движим необходимостью что-то делать, возможно, в силу самой своей природы, так же как природа дерева — расти. Не завоевание. Не голод. И не жестокость. У него есть потребность и причина поступать так, как он поступает, и быть таким, какой он есть. Но ни эта потребность, ни эта причина ничего для меня не значили. У меня даже нет для этого слов или понятий».

Эта мысль, казалось, сильно потрясла его, и Лин ощутила, будто сама земля уходит у нее из-под ног. Перед ней был Старший — древний волшебник, который жил в своей неприступной башне с незапамятных времен и вернулся из мертвых. И он боялся — пусть даже больше своего собственного непонимания, чем самого демона.

«Ты употребляешь слово «демон», — произнес он наконец. «Что ты вообще под ним подразумеваешь?»

Лин нахмурилась. Ей казалось совсем не к месту поучать колдуна в подобных вещах. «Ну вы-то наверняка…»