Меня зовут Нир Иллим Тевич, антрополог второго класса Исследовательского корпуса Земли. Мне несколько веков, и я нахожусь в световых годах от дома.

Я прихожу в себя в промежуточном состоянии между анабиозом и истинным пробуждением. Информация вливается в меня по капле, с четко выверенной скоростью — так, чтобы я точно все усвоил и при этом не перегружался. Я чувствую, как мой мозг и внутренние системы постепенно приходят в рабочее состояние.

«Какие сообщения?» — запрашиваю я спутники на орбите, едва мои когнитивные функции становятся достаточно сложными для подобного запроса. Сейчас осталось слишком мало обстоятельств, при которых дежурные протоколы решились бы меня разбудить, но самое долгожданное из них — это весточка от Исследовательского корпуса.

Быстрое сканирование журнала связи не выявляет никаких сообщений. Абсурдно быстрое, если честно, потому что журнал девственно чист. Ни слова из дома — точь-в-точь как и в прошлый раз. Ни одного принятого слова за…

Разум и тело уже достаточно очнулись, чтобы содрогнуться от этой мысли. Ни единого слова на протяжении двухсот девяноста одного года, большую часть из которых я проспал в капсуле гибернации аванпоста.

Поначалу я заставлял систему будить себя через равные промежутки времени, чтобы выполнять свою работу. Я прилетел сюда, подхваченный великой волной энтузиазма по поводу повторного открытия старых колоний. Человечество засеивало звезды своими колониальными кораблями на протяжении без малого тысячи лет, и еще тысячу лет эти колонии развивались сами по себе, отрезанные от экологически обанкротившейся Земли. Но когда мы восстановили цивилизацию и вернулись в космос на плечах усовершенствованных технологий, о которых наши предки не могли и мечтать, все загорелись идеей отыскать колонии и посмотреть, как поживают наши затерянные сородичи.

Именно эта инициатива привела меня сюда, на Софос-4. Нас была целая команда, хотя сейчас мне приходится лезть в базу данных, чтобы вспомнить имена и лица коллег. Они улетели. На Земле все пошло наперекосяк, и я вызвался остаться здесь на часах исключительно из любви к антропологии, пока они возвращались назад. Предполагалось, что это лишь временная мера, затыкание дыры. Но дыра все росла и росла, и мне приходилось спать все дольше и дольше, чтобы не состариться прямо здесь, в своем кабинете.

Возможно, я также нарушил ряд правил по невмешательству в дела местных жителей, но сам аванпост, хоть и находится в глуши, не то чтобы совсем невидим, так что они сами пришли ко мне. А я был любопытен, мне было одиноко, и рядом не оказалось никого, кто приказал бы мне строго соблюдать инструкции.

Далее я проверяю журналы технического обслуживания. Саморемонт систем аванпоста находится в пределах нормы. Больше всего изношена сама система анабиоза, и поначалу я решаю, что именно поэтому меня и разбудили: чтобы провести отладку оборудования, которое поддерживает во мне жизнь. К этому моменту мое тело окончательно приходит в норму, и я могу сесть. Мне все еще очень холодно; аванпост подготовил для меня теплую одежду и тапочки — синтезированные, одноразовые, украшенные арабесками из тончайших золотых микросхем на фоне форменного грифельно-серого цвета Исследовательского корпуса.

Система издает звуковой сигнал, давая понять, что ждет от меня решения по какому-то вопросу. Истинная причина, ради которой меня подняли, предсказуемо ускользнула от моего внимания.

На меня накатывает чудовищно беспросветная волна депрессии, и я решительно не понимаю, в чем вообще смысл всего этого. Почти триста земных лет; я отрезан от дома так долго и даже не знаю почему. Ни слова, ни визита, ни малейшей передачи. Расстояния между звездами огромны, но не настолько, чтобы оправдать столь долгое молчание.

Всплывает подсказка с предложением активировать Систему диссоциативного познания (СДП). Требуется немало усилий, чтобы принять даже такое решение, но мне удается дать системам добро, и я мгновенно отстраняюсь от давящего бремени тоски. Меня отрезает от определенных аспектов моей собственной биохимии, что позволяет мне функционировать и принимать рациональные решения. Незаменимая модификация для того, кому суждено оставаться в одиночестве на долгие периоды времени без какого-либо социального контакта. Мои эмоции никуда не делись, я даже могу изучать увлекательные графики того, что на самом деле чувствует эта запертая на замок часть меня — хорошее, безразличное, плохое, ужасное, — но это не трогает меня, пока я сам не решу снова открыть дверь. Подозреваю, что грань между полезной логикой и тем патологическим оцепенением, к которому часто приводит настоящая депрессия, когда делать или хотеть что-либо кажется подъемом в гору, очень тонкая. Однако СДП спроектирована на совесть: сейчас мой разум хладнокровен и включен в работу, а водоворот чувств лишь бродит по своей клетке и хлещет себя хвостом. Я ставлю таймеры и напоминания, чтобы позже дать ей размять ноги — когда, надеюсь, худшее уже уляжется и я смогу себе позволить потакать ей.

«Итак, доклад».

«Я впустил посетителей из числа местного населения».

Это кажется серьезной брешью в безопасности аванпоста, не говоря уже о нарушении всех протоколов невмешательства, однако система напоминает, что все это основано на моих прежних приказах, ослушаться которых она не в силах. Уж не упрек ли звучит в ее тоне? Я бы не удивился.

Но да, я действительно приказал ей это. Один из моих многочисленных просчетов. Если достаточно долго оставаться в одиночестве, достаточно сильно дать волю эмоциям, — и не таких глупостей наворотишь. И если бы Корпус просто вернулся за мной, я бы смирился с выговором. Но они не вернулись. А это, спустя столько времени, скорее всего означает, что они и не вернутся. Никогда.

Я кожей ощущаю ту великую зияющую пустоту, где сейчас бушевала бы моя депрессия, не будь она заперта. Именно такие мысли уводят меня на темные дорожки. Нужно найти какой-то позитив, а тут как раз подвернулись туземцы, поднявшиеся на гору. Может, они принесли подношения или дары. А может, они попытаются меня прикончить. В конце концов, они варварские создания. В любом случае, это послужит отличным развлечением.

Прежде чем спуститься к подножию аванпоста, чтобы встретиться с ними, я проверяю диагностику систем безопасности: она более чем достаточна, чтобы противостоять любой попытке навредить мне с помощью известных местных технологий. Конечно, часть моих контактов с местными жителями была связана с тем, что они заполучили старую технику колониальной эпохи, большая часть которой до сих пор остается закопанной по всей планете там, где ее оставили первопоселенцы. Сами местные жители ведут посттехнологический образ жизни, но старая техника высоко ценится за простоту использования, и, как показывает история, те, кто находит исправные реликты, не медлят придумывать способы превратить совершенно безобидные инструменты в оружие.

Если у этих визитеров есть нечто подобное, системам аванпоста придется потрудиться чуть усерднее, чтобы защитить меня. Я пытаюсь прислушаться к тому, что чувствую по этому поводу. Я не чувствую ровным счетом ничего, и в этом как раз заключается главный минус использования протоколов СДП для защиты от эмоциональных реакций. Теоретически, без животной половины, терзающей меня своими зубами, я должен принимать куда более взвешенные решения, но именно эта животная половина отвечает за формирование моих приоритетов. Прямо сейчас я могу принять абсолютно рациональное решение: если дикари убьют меня с помощью откопанного хлама старой Земли, что ж, это будет просто событием, которое произошло.

Спускаясь в лифте, я отчетливо осознаю всю ту печаль, которую сейчас не чувствую. Каким бы одиноким и потерянным я ни был, мне безразлично и незначительно то, что я полностью отрезан от цивилизации, породившей меня, и от всех, кто мог бы знать или заботиться о том, кто такой Нир Илим Тевич. Да, все это несущественно, и я не обязан это чувствовать. Я просто заглядываю в эту клетку и наблюдаю, как эмоции жадно смотрят на меня, ожидая, когда их накормят.