Все чудовища дернулись одновременно, словно марионетки, управляемые одними и теми же нитями. Лин видела, как их конечности вывернулись так, что это должно было в клочья разорвать ткани в суставах.

«Кажется, я начинаю понимать», — легкомысленно обронил Ниргот. «Пусть не то, чем оно является, но хотя бы как оно устроено. Я могу сотворить круг, который не пропустит голос демона. Это убережет нас от участи стать его добычей». Он скользнул по ней взглядом, и на его лице даже мелькнула тень улыбки, словно весь этот неописуемый кошмар был лишь забавной шарадой, предложенной гостям за ужином.

«Берегись!» — вскрикнула Эша, едва он закончил, и тут же женщина с Побережья рванулась вперед, дернув Лин назад с такой силой, что та повалилась на землю. Ниргот Старший резко обернулся, глядя скорее на Эшу, нежели на монстров, и в этот миг из груди оскверненного мужчины вырвалось нечто: колючая, четырехсуставчатая конечность с шипами, которая, должно быть, занимала почти всю его грудную клетку. Она хлестнула вперед, дальше, чем смог бы дотянуться копьеносец, и вонзилась Нирготу прямо в живот, подняв тучу брызг крови.

ОЙ.

Проклятье.

Оно проткнуло меня.

Проблема с болью в том, что хотя теоретически она — хороший сигнальный индикатор на панели управления разума, предупреждающий, что пора бы вытащить руку из огня, — на самом-то деле... она... просто..

Когда все индикаторы загораются, как фейерверк, они мешают нажимать нужные кнопки.

Именно поэтому у меня есть функция ее отключения, способность превращать все эти раздражающие попытки тела спасти себя в невозмутимые короткие отчеты, графики и уведомления от моих внутренних систем.

Но когда ситуация доходит до такого состояния (когда какая-то зараженная, кровожадная тварь вонзает свой яйцеклад мне прямо в живот), чинный марш этих мелких отчетов превращается в форменную метель из предупреждений и сообщений об ошибках, пока я полностью не слепну. Пока сенсорные данные от моих реальных органов чувств не оказываются напрочь вытеснены бурной внутренней технической жизнью, упорно требующей, чтобы я прокликал все эти всплывающие окна и меню. Я бы обязательно высказал все это производителям, будь это хоть сколько-нибудь выполнимой задачей.

И вы ведь знаете, каково это — когда устройство, от которого вы зависите в куче мелких дел (без коих когда-то, возможно, прекрасно обходились, но которые теперь жизненно важны для вашего благополучия), начинает барахлить? Знаете это чувство, когда оно сыплет предупреждениями, гудит, вздрагивает, зависает, отказывается запускаться? Чувство уязвленной беспомощности: „О нет, теперь придется это чинить, иначе я не смогу сделать ничего из того, что должен». Этот тошнотворный, зияющий ужас оттого, что, несмотря на всю свою цивилизованную утонченность, вы на самом деле не понимаете, как все это устроено, так что для вас это сродни магии? Ну так вот, здесь все точно так же, за исключением того, что этот зависший компьютер — вы сами, эти предупреждения и критические ошибки — вы сами, и если система отрубится и откажется перезапускаться, то история на этом закончится.

И вот я здесь, просто избавляюсь от ошибок, просто смахиваю их в левую сторону своего мысленного взора, силясь вернуть хотя бы номинальный контроль над собственным разумом. И чуть было не пропускаю главное. Серьезно, они должны были сделать его вдвое крупнее остальных.

Финальное предупреждение: Терминальные меры защиты от внешнего загрязнения активированы.

Я чуть не пропустил его, потому что все еще паникую, в исступлении от всех этих сыплющихся предупреждений и сообщений, которые выдает моя система. Но вовремя осознаю, что это на самом деле означает.

Отмена! — командую я мысленно. Отмена терминальных мер защиты от внешнего загрязнения! Подтвердить прием! Я не умер! Я, блядь, не умер!

На секунду мне кажется, что я опоздал. Предупреждения все еще валятся сплошной стеной, и это упрямое маленькое подтверждение едва не теряется в хаосе. Я представляю себе, как там, наверху, спутник парит в небесах, уже разогретый и готовый исполнить свою самую крайнюю функцию ради сохранения чистоты изучаемой культуры. Ведь все те правила, к которым я отношусь так беспечно — те, что я нарушал слишком часто и нарушаю прямо сейчас, ввязываясь во все это, — по задумке должны иметь первостепенное значение. Какой прок изучать культуру, если она наложит лапу на наше барахло и внезапно скакнет из варварства прямиком в космическую эру. Какое в этом удовольствие?

Развязавшись с этим, я разбираюсь с остальным. Переустанавливаю СДП и запускаю ее заново. Теперь я хотя бы пригоден для того, чтобы адекватно реагировать на все прочее. Сжимаю медицинскую информацию до удобоваримого объема. Процедуры исцеления запущены. Ткани регенерируют. Серьезные повреждения нескольких важных органов, но я достаточно аугментирован, так что при необходимости мог бы, пожалуй, вырезать собственное сердце и починить его вручную. Главное — уложиться в час-другой. Я выкарабкаюсь.

Я не сразу понимаю, сколько прошло времени: системный сбой начисто стер мою внутреннюю непрерывность. Спутник утверждает, что с момента удара пролетело почти два часа. Если только мой обидчик не собирается смаковать процесс, вряд ли меня пырнут еще раз. Не подцепил ли я инфекцию? Очнуться и обнаружить себя деталью нерушимой человеческой пирамиды — вот после чего я точно пожалел бы, что отменил Терминальные меры, а ведь эту систему по щелчку пальцев уже не активируешь.

Но нет: я успел развернуть защиту, и она была наготове еще до попытки выпустить мне кишки.

Я открываю глаза.

Мы на лесной поляне. Меня уложили возле поваленного дерева, подстелив одно одеяло и укрыв другим. Наброшены они сикось-накось, что указывает на Лин — Эша раскладывает вещи идеально ровно.

Могу ли я сесть? Сверяюсь со своим внутренним врачом. Регенерация тканей продвинулась достаточно, чтобы разрешить легкую активность. Сажусь.

Рядом кто-то вскрикивает, посылая судорожную волну шока по мышцам, которые вполне могли бы обойтись без подобной встряски. Аллверит — нет, Аллвер, извините — вскакивает на ноги. Судя по всему, была его очередь сидеть у постели умирающего волшебника. Или покойного волшебника. Лишь с опозданием я соображаю, что одеяло, наброшенное на мое лицо, у них, вероятно, имеет определенный культурный подтекст. Очередной провал по части антропологии.

«Ну, именно поэтому я и всего лишь второго класса», — бормочу я, что ровным счетом ничего бы им не сказало, изреки я это даже на их наречии.

Я смотрю через поляну и вижу Лин.

Она переоделась. Она проделала весь этот путь в унылой и прочной одежде — из шкур животных и плотной ткани, в такой одежде, в которой только и стоит таскаться по глухомани, если у вас нет моих преимуществ. Теперь же на ней красуется одежда куда более изысканная: кираса (кажется, это так зовется?) из металлических чешуек, которую она, должно быть, хранила свернутой на самом дне своего мешка, а под ней великолепно расшитая блуза, черная с серебряной нитью. На плечах, там, где на старой колониальной форме находился бы знак миссии, красуются красные гербы с эмблемой в виде распростертых крыльев, пиктографическое происхождение которой восходит к старому посадочному модулю, приземлившемуся примерно там, где сейчас стоит дворец Ланесситов. Позади нее глухо позвякивает круглый щит, а ладонь замерла у эфеса вложенного в ножны меча. Она до кончиков пальцев — принцесса-воительница, и даже в моем нынешнем жалком состоянии мне неловко признать, что мое сердце пропускает удар.

Она так похожа на Астрессу. Ее предок, правда, шла на войну в гораздо более бронированном снаряжении, но цвета те же, как и осанка. Осанка того, кто готов ввязаться в драку с демоном, чародеем, монстром — с чем-то сверхчеловеческим, чего они не в силах постичь, но знают, что обязаны дать отпор.