«Магию», — эхом отзывается она.

Я заставляю себя кивнуть. Разве я не волшебник, как бы я ни пытался это переиначить?

Наконец она склоняет голову. «Восход солнца», — говорит она наконец. «При следующем восходе солнца я уйду. Если к тому времени у вас не появится магия, способная победить демона, в дело вступят рука и меч, и ничего больше».

Я не сплю. Это не такое уж большое испытание по сравнению со всем остальным, с чем мне приходится бороться. Я не хочу, чтобы Линесса Четвертая Дочь входила в эту дверь. Я не верю в ее сказки и в то, что эту тварь можно одолеть хоть сотней крепких рук или мечей. Нелепо, правда? Примитивные, дикие верования у народа, который когда-то бродил среди звезд.

И все же я внимательно изучаю данные, полученные от моего дрона и от обреченного рабочего робота, и в конце концов у меня нет ответов на главный вопрос. Они называют это демоном, и у меня нет лучшего термина, чтобы описать это. Оно делает то, что делает, наперекор любому научному пониманию. Я вижу лишь последствия его присутствия, но не механизмы, с помощью которых оно их достигает. Как оно умудряется координировать свои части, если его сигналы не проходят через разделяющее их пространство? Как оно проявляет свою метку — это изобилие полуорганических наростов, которым попросту неоткуда черпать достаточную массу? В этом нет абсолютно никакого смысла. И оттого я — чья власть над миром зиждется на знании его законов — бессилен.

Или не совсем бессилен. Если арку можно разрушить… Но если Лин попытается атаковать ее, ее ждет та же участь, что и робота.

До рассвета остается еще два часа по моим внутренним часам, когда ко мне приходит ответ. Честно говоря, далеко не самый желанный. Настолько зловещий, что мне, по правде, совсем не хочется этого делать. По-настоящему глупая затея с точки зрения Нира Иллима Тевича, ученого. Но для Ниргота Старшего, который, судя по всему, теперь какой-никакой, а волшебник, это кажется почти уместным. Мифическим, если угодно.

Я собираюсь принять судьбоносное решение. Скорее всего, это плохое решение. Безусловно, это может быть последнее важное решение, которое я когда-либо приму. Ужасное, мрачное решение, рожденное отчаянием, без сомнения. Решение, на которое отважился бы только человек, сломленный преследующим его зверем.

И по этой причине я врубаю свой СДП на полную мощность, прогоняя прочь каждую крупицу страданий, любви и ненависти — весь этот эмоциональный багаж. Марш обратно в свой карцер. Взрослые разговаривают.

С этой искусственной и стерильной ясностью я, бесстрастный как компьютер, обдумываю, что именно собираюсь предпринять. Я ожидаю, что в этом жестоком свете весь план испарится. Окажется не более чем безумной идеей, рожденной дурными мыслями и ненавистью к себе. Но самое шокирующее (или было бы, если бы я мог шокироваться) — то, что все это держится. Логическая цепочка крепка, а другие варианты отсутствуют. Если я хочу прийти к такому финалу, мне необходимы именно эти средства. А из-за полного отсутствия эмоций, в состоянии которого я функционирую, привычное человеческое отторжение столь суровых мер тоже не наступает. «Да», — говорит мне мой абсолютно чистый разум. «Это рабочий план». В этот поздний час обе стороны моей натуры перешагивают через границу и жмут друг другу руки. Теперь это единственный выход.

Мне нужно сказать ей об этом лицом к лицу, а значит, придется отключить СДП и впустить все чувства обратно. Так будет правильно. Мне нужно, чтобы мой голос дрожал, когда я стану объяснять ей этот замысел. Мне нужно, чтобы она увидела по моему лицу, насколько я серьезен. Но больше всего мне нужно чувствовать самому. Я не могу предлагать меру подобного масштаба так, словно заполняю необходимый, но докучливый бланк.

И все же, когда утром я предстаю перед ней — а она уже облачена для боя и застегивает портупею, — все, что я могу, это просто смотреть на нее. Не отрывая глаз. Она так похожа на Астрессу, а Астресса никогда бы не согласилась на что-то вроде моего плана. И Лин тоже не согласится.

Я чувствую, как к глазам подступают слезы. Хуже того, я ощущаю абсолютную уверенность, что ничего не выйдет: мне не удастся отговорить ее от ее глупого плана ради моего, который покажется ей куда более кошмарным. Который и есть куда более кошмарный, ведь из-за него, скорее всего, погибнем мы оба, а не она одна. Я просто стою под ее выжидающим взглядом и молчу, молчу еще какое-то время, пока единственным выходом не остается снова запустить СДП. Порой невозможно довести дело до конца, когда на пути встает все это месиво чувств. Иногда искренность приходится отложить на второй план.

«Пойдем», — говорю я ей. «Я пойду с тобой». О плане я пока не говорю ни слова. Это оказывается самым логичным решением.

Эша не хотела отпускать ее, но еще меньше ей хотелось идти в самое сердце демонических владений. В конце концов Лин пришлось призвать на помощь всю свою власть принцессы Ланнесита. «Кто-то должен сообщить об этом моей матери», — настаивала она. «Когда ты увидишь, как все обернется. А ты, — обратилась она к Аллверу, — ты не всегда был хорошим человеком, но в этом деле проявил себя достойно. Ты заслужил свое помилование».

После этого оставалось только идти. Путь был недолгим, если не считать того, что пролегал он через лес, полностью покоренный демоном. Им приходилось петлять, отыскивая достаточно широкие тропы, но даже там густые чешуйчатые заросли, покрывавшие каждую поверхность, подергивались и тянулись к ним. Они выбрасывали похожие на бичи щупальца, которые приближались на считанные дюймы к их коже, а затем отскакивали от невидимого щита, которым волшебник окружил их.

Кое-что из того, мимо чего они проходили, когда-то явно было не просто деревьями. Скособоченные, обросшие плотным слоем формы смутно напоминали иные тела. Густое изобилие демонических печатей стало благословением, скрывая то, на чем они выросли.

Ниргот Старший шел подле Лин очень тихо, делая длинные, торжественные шаги и опустив голову.

«Вы думаете, я умру», — обвинила она его, хотя могла бы с таким же успехом говорить со своими собственными мыслями, которые не давали ей покоя с самого начала пути.

Он остановился, глядя в пустоту или внутрь себя. «Когда мы доберемся до ворот», — сказал он, затем запнулся, закрыв глаза и собираясь с духом. «Когда мы доберемся до ворот, — повторил он, — ты должна сделать то, о чем я тебя попрошу. Поклянись мне в этом. Возможно, тебе не захочется». На его губах промелькнуло подобие улыбки. «А может, и захочется. Кто знает? Но сделай это. Поклянись. Как герой, или как принцесса, или как там у вас принято».

«Что это?»

«Волшебные дела. Клятвы и слова великой силы. Магия», — ответил он.

«Магия — это просто тайные законы мира. Расскажите мне».

Он попытался. Она видела, как в нем поднимается желание сделать это, но так и не находит выхода во внешний мир.

«Я прожил долгую жизнь», — произнес он наконец. «Нелепо долгую. И совершенно бессмысленную».

Таким образом ему удалось передать ей свою мысль, так и не произнеся самих слов.

А затем, без предупреждения, они ворвались в центральную чашу демонических владений и предстали перед аркой.

Ниргот пытался описать это, но никакие слова не могли подготовить Лин к такому зрелищу. Она почувствовала, как желудок скрутило от подступившей тошноты, когда она взглянула сквозь арку на то, что лежало за ней. Там было ярко, кричаще. У нее не было названий для этих цветов, и они резали глаза. Стоило просто посмотреть туда, как ее разум взрывался каскадами хаотичных мыслей и образов. Ей показалось, что она видит далекие пики и пропасти, сумрачные и бескрайние. Мгновение спустя они оказались не более чем морщинами на коже, поднесенной слишком близко к глазам. Чудовищное искажение придавливало мир, так что все вокруг кренилось внутрь, по направлению к арке. В то же время она казалась выше, приподнятой над землей, словно приближение к ней требовало подъема по усаженному шипами склону. На поляне царила тишина, но вопреки ей Лин слышала, как мир кричит от раны, нанесенной его плоти. Воздух вонял гниющим оловом и прокисшим золотом.