Предмет, который достала Эша, выглядел отвратительно и больше всего напоминал коготь. Это был изогнутый шип длиной около шести дюймов, явно принадлежавший какому-то существу: пятнистый, черно-зеленого цвета, с обломанным концом, покрытый чем-то, похожим на чешуйки. Завернут он был в лоскут былой роскошной ткани, а продавец уверял, будто служил визирем в одном из лесных княжеств. Лин понимала, что заявить можно все что угодно, но ткань и впрямь была превосходной.

Ниргот Старший устроился на дне лодки, расстелив сверток на коленях, и принялся изучать находку, не прикасаясь к ней. Лишь изредка он подносил руки ближе, совершая в воздухе пассы, которые она могла охарактеризовать лишь как мистические жесты. К тому времени как показался противоположный берег, он бережно завернул жуткий сувенир обратно и слегка нахмурился.

«Если бы у меня была помощь моей башни, я, вероятно, смог бы разобраться в этом получше», — сказал он ей. «Однако боюсь, твою подругу обманули. Я не вижу в этой вещи никаких искусственных конструкций. Это не реликвия древних времен, как та, что была у Ульмота. Возможно, ваших людей спугнуло какое-то новое животное». Лин безмолвно проглотила это, пока они сходили на берег. Безмолвно терпела, пока Эша расплачивалась с лодочницами и судно отчаливало. Она даже сдержалась, когда они пробирались сквозь заваленное палатками пространство, которое когда-то было рыночной площадью на ордской стороне реки, отводя глаза от бедственного положения сотен несчастных, что дошли до этого рубежа и здесь застряли. Однако все это время гнев нарастал в ней, и она чувствовала, как с каждой минутой ее самообладание слабеет. Ей хотелось закатить сцену прямо тут, где все эти вынужденные переселенцы могли бы ее услышать. Ей хотелось, чтобы они разделили ее возмущение речами волшебника и примкнули к ее осуждению.

Ниргот Старший явно не замечал ее реакции, и поэтому, когда она наконец не смогла больше сдерживаться — после того как они покинули лагерь и углубились в лес — Лин застала волшебника врасплох, резко обернувшись к нему.

«Нет, я не верю, что всех этих людей изгнали из их домов какие-то звери!» — резко бросила она ему. «И я не верю, Ниргот Старший, что лесные жители, которые всю свою жизнь и жизнь своих предков знали эти земли, не признали бы ни одного зверя в этих лесах, будь то хищник или добыча. Я верю, что там объявился демон, как они и говорят, и что он порабощает разумы, пожирает людей, и против него бессильно обычное оружие. Иначе я бы не рискнула навлечь на себя гнев матери и поставить под угрозу собственную жизнь, отправившись к вашей башне и взывая к договору нашей семьи. Это колдовство, и бороться с ним можно только колдовством! А вовсе не зверь, против которого довольно лука да копья!»

Под конец она сорвалась на крик, но осеклась, ужаснувшись тому, до чего же непозволительно дерзко она только что себя повела. В глубине души ее захлестнула беспросветная тоска: она понимала, что на самом деле кричит на свою мать и ее советников, ведь те твердили точь-в-точь то же самое, что и волшебник. И если вдруг — о, если только они и Ниргот правы, и никакого демона или колдовства нет, — значит, она совершила несусветную глупость и навеки утвердила всех в самом дурном мнении о себе.

На миг на его лице проступило такое выражение... О, что это было за выражение: паника, ужас, боль, обида и страх — все разом смешалось в этих орлиных чертах, и ни одно из этих чувств не приличествовало лику великого мага. Но затем все исчезло без следа, словно ей это померещилось, и к нему вернулся прежний высокомерный, невозмутимый вид. Она замерла, ожидая, что он сейчас просто уйдет, пройдя по воде, как и говорил, или растворившись в воздухе.

«Простите», — прошептала она, и в этот миг перед ним снова стояла нашкодившая маленькая девочка, которой она была когда-то, которая застывала перед грудой разбитых ваз или окон, прекрасно понимая, что ее раскаяние запоздало и ничего уже не исправит. Слова разбились о его непреклонный взгляд, но затем он едва заметно кивнул — так господин принимает покаяние слуги, и Лин рассудила, что иного ей и не причитается.

«Это я должен извиниться, Лин», — сказал он ей. «Это твои ритуалы. Мне не пристало их умалять. Нам следует продолжить охоту на твоего демона».

Линесс замерла, вновь почувствовав себя жутко неловко. Все, что говорил или делал волшебник, вечно выходило каким-то неправильным. Неужто он думает, будто она не понимает, что он просто потакает ей?

«Да», — выдавила она, заставив себя улыбнуться. «Продолжим. И по возможности будем обходить города стороной».

Эша Вольная Марка — удивительный случай. Ее народ рыболюдей возник в результате биомодификаций первого поколения колонистов. В исходных отчетах, что я видел, нет ни слова о том, что этот признак планировалось сделать наследуемым, но кто-то явно рассудил, что возможность дышать и видеть под водой стоит затраченных ресурсов. Легкие Эши способны переключаться на высокоэффективный режим, позволяющий извлекать скудный объем кислорода, растворенного в воде. К тому же она значительно бледнее большинства здешних аборигенов, и, полагаю, расплачивается за это солнечными ожогами и проблемами с кожей. С точки зрения моей собственной области знаний, рыболюди представляют собой автономную этническую группу, которая по своему усмотрению пересекает государственные границы, используя водные пути, и не присягает ни одному правительству. Это позволяет им играть полезную роль в качестве торговцев, гонцов и посланников, а также, как я подозреваю, заниматься шпионажем и контрабандой. От гонений их защищает то, что изрядная доля торговых маршрутов завязана исключительно на их флотилии. Любое государство, решившееся на массовые репрессии против них, быстро окажется без товаров и средств.

Такое происхождение, сопряженная с ним свобода перемещения и опыт бесчисленных актов мелкой дипломатии как раз и породили кого-то вроде Эши. По ее собственным словам, она всю жизнь провела в странствиях, вдали от своего народа и их рек. Она явно прирожденный лингвист: то и дело пытается выудить из меня крупицы моей родной речи, выискивая сходства со здешней сетью языков. Сходства эти ограничиваются лишь самыми базовыми, общечеловеческими словами, но они есть, и она достаточно сообразительна, чтобы их подмечать. Она очень умна и хорошо знает местность, по которой мы путешествуем, пусть даже знала ее еще до прихода этого «демона». Лин наняла ее не только в качестве проводника, но и в качестве спутницы. Я бы сказал «наставницы», но, судя по моим отношениям с Астрессой, женщины из правящих, воинственных и кочевых сословий, как правило, лучше обучены боевым искусствам, чем их мужчины. Крестьянки и ремесленницы, насколько я помню, меньше рискуют, но высшие сословия традиционно расточительно расходуют жизнь своих женщин, зачастую принимая в свои рода приемных наследников, чтобы восполнить потери. Это приводит к социально мобильному обществу, где возвышение одаренного простолюдина вроде Эши ни у кого не вызывает недоумения.

Мы уже три дня как ушли от реки, и между нами царит неловкость — именно поэтому я столько времени провожу за обновлением своих профессиональных заметок. Лин, возможно, до сих пор переживает из-за своей вспышки гнева точно так же, как я бы мучился из-за собственной черствости, если бы позволил СДП вырваться из-под контроля хотя бы на мгновение с тех пор, как это случилось. Я пытался помириться с ней, но всякий раз, когда я называю ее по имени или обращаюсь к ней, она выставляет собственные щиты, нацепляя выражение лица, которое поначалу я принял за бодрость, но теперь понимаю: оно абсолютно натянутое. Очевидно, я по-прежнему делаю все не так. Я пытался вспомнить, что было иначе с Астрессой, но ответ один — «все», так что это мне не помогает. Вспомнить, что Лин — это не Астресса, достаточно легко в состоянии диссоциативного сознания, но их сходство настолько поразительно, что я боюсь за собственный рассудок, если мне придется снять щит. А мне придется снять его в ближайшее время и погрузиться в свои собственные эмоции, которые, судя по показаниям датчиков, действительно очень негативны и ничуть не посветлели с тех пор, как мы покинули реку.