И я, если честно, не знаю, зачем мы здесь. Действительно ли существует некий зверь? Объявился ли какой-то военачальник — пусть даже в той штуковине, что показала мне Эша, не было ни капли старых колониальных технологий? Или же это некий ритуальный поход, в который меня втянули за компанию, — скажем, младший ребенок доказывает свою состоятельность, разыгрывая по ролям старинную легенду? Быть может, демон живет лишь в ее голове. Но высказать подобное вслух здесь — явное табу.
Мы путешествуем по густому лесу, по тропам, которые видит только Эша. Подозреваю, что нехватка прямого солнечного света лишь усугубляет то общее чувство угнетенности, от которого я отгораживаюсь, не говоря уже о том, что это мешает подзарядке моей одежды и внутренних систем. Мне нужно найти возможность уйти от остальных, пусть даже всего на одну ночь, чтобы я мог отключить СДП. Мое тело работает под воздействием негативной биохимии всех этих предчувствий, а это означает, что образовался значительный дефицит — разрыв между разумом и материей, так сказать. Чем дольше я откладываю восстановление собственного равновесия, тем болезненнее будет откат. Я не могу вечно это откладывать. Я ловлю себя на приступах паники и тревоги, у которых нет видимых причин, ведь импульс, породивший их, пришел и ушел часы или даже дни назад. Они накатывают и парализуют мой разум на целые минуты, и справляться с ними тем труднее, что они лишены контекста. Мне кажется, будто эмоциональные пласты моего разума похожи на подвал, где я запер мертвецов, и когда я приоткрываю дверь... оттуда лавиной валят опарыши и трупные мухи. И все же я обязан ее открыть, потому что засов и петли уже трещат по швам.
«Лин», — произношу я наконец. «Мне нужно…» Я собираюсь солгать ей. «Мне нужно пойти изучить звезды».
Смехотворная выдумка, но она лишь кивает с той же натянутой улыбкой на лице.
«Конечно, Ниргот Старший». Ее взгляд косится в сторону, отыскивая Эшу. «Впереди Ватача, город-государство. Последнее, что мы слышали: регент Элхевесса все еще удерживает там власть, она может даровать нам заступничество или даже предоставить войска. Изучайте звезды сегодня ночью, ищите свои предзнаменования, а завтра к полудню мы доберемся до Ватачи. Вас это устраивает, Ниргот?»
«Нир», — поправляю я ее. «Меня зовут Нир. Нир Иллим Тевич». Это даже не сокращение, но я не понимаю, почему я должен таскать на себе этот суффикс-титул, точно зимнее пальто, когда все остальные свои пальто уже поснимали.
Это натянутое выражение лица на миг искажается и натягивается еще сильнее. Похоже, я опять сказал глупость. Однако я сдерживаю новый всплеск эмоций — разочарование, гнев и печаль, — ни одна из которых на самом деле не имеет отношения к тому, о чем мы говорим. За исключением, пожалуй, того, что я просто хочу, чтобы меня назвали настоящим именем. Хоть один-единственный раз.
* * *
Вечером выясняется, что Эша и впрямь знает здешние места как свои пять пальцев: мы без всяких видимых блужданий выходим на лесную прогалину — первую, что мы встретили. Она создана руками человека — для вырубки леса, производства древесного угля или какого-то другого сельского занятия. Раз уж я заявил, что хочу созерцать звезды, они поверили мне на слово. Я чувствую, как очередной кирпичик вины беззвучно ложится в ту исполинскую башню боли, что вот-вот обрушится на меня: я заставил их работать ради фальшивого предлога.
«Мне нужно побыть здесь одному в научных целях», — объясняю я им. «Возвращайтесь ко мне после рассвета».
Они обмениваются взглядами, и я не могу расшифровать этот безмолвный диалог.
Лин произносит: «А если зверь настигнет вас?»
Я теряюсь. «Ваш демон?»
«Ваш зверь, который следует за вами». Она хмурится, и слова ее звучат так, словно она цитирует заученный текст. «О котором вы говорили».
Довольно долгое время я абсолютно не понимаю, о чем она говорит У меня в голове пусто, и мы с ней просто смотрим друг на друга. Затем подключаются мои лингвистические системы поддержки, и до меня наконец доходит, что она имеет в виду.
«Именно поэтому я должен остаться один сегодня ночью», — объясняю я им. «Мне нужно встретить эти напасти лицом к лицу, пока они не набрали полную силу».
Я пытаюсь вспомнить свои точные слова, сказанные ей прежде, и теперь уже не уверен, верит ли она в существование буквального, осязаемого зверя, точь-в-точь как я не уверен, реален ли ее «демон» или это лишь символ. Мне хочется усадить ее и все растолковать, но усилия, необходимые для этого, кажутся непреодолимыми, и я начинаю понимать, что мое понимание как здешнего языка, так и культуры попросту никуда не годится — несмотря на столетия сбора информации.
Тем не менее они оставляют меня на прогалине. По крайней мере, я знаю, что мои защитные системы с лихвой перекроют любую попытку реального зверя сунуться сюда. Так считает мой диссоциированный интеллектуальный разум с его хваленой объективностью.
Я устраиваюсь в самом сердце поляны, на стволе поваленного дерева, которое сочли, надо полагать, непригодным для лесопилки, и отключаю СДП.
Что ж, все не так уж и плохо. Я могу сидеть здесь и рассуждать обо всем этом вполне философски. В конце концов, это ведь приключение, верно? Более того, несмотря на риск культурного загрязнения — а это правило номер один в справочнике по надлежащей антропологической практике, под которым каждый из нас обязан был подписаться, — я узнаю о своих объектах исследования куда больше, чем из любого количества тайных записей с дронов и подслушивания. Когда я вернусь на аванпост, у меня будет готов колоссальный отчет. Я смогу проводить счастливые часы за перечитыванием всех своих прошлых трудов и разносить их в пух и прах перед моим академическим сообществом, состоящим из одного меня. Ведь что еще у меня осталось, если говорить начистоту? Когда все это кончится, что ждет меня, кроме эха в стенах башни, треска помех в замолчавшем навек эфире, холодной анабиозной капсулы и грядущих веков?
Сатлер, Бенноу и Поршай отправились домой, когда их отозвали, но мы все твердили друг другу, что это временно. Я помню, в каком мы все были восторге от того, как продвигается здесь работа. Лучше оставить кого-то одного собирать данные, чтобы мы все могли с головой уйти в исследования, когда они вернутся. Я более чем охотно вызвался добровольцем. У меня был анабиоз, был спутник, и все это планировалось ненадолго. Несколько пробуждений и погружений в сон для меня — и несколько поколений для местных. Но местные умирают, и это тоже всего лишь часть исследования. Мы можем наблюдать за тем, как они провожают своих покойников, и писать блестящие короткие диссертации о том, что, по нашему мнению, это значит, но так никогда и не узнать истинного смысла и того, что они при этом чувствуют. Потому что антропология существует не для этого. Она существует не для того, чтобы познать, каково это — жить уроженцем Софоса-4 или любой другой затерянной человеческой колонии, выброшенной в холодную бездну космоса отчаянно оптимистичным человечеством. Нет, она для того, чтобы писать сухие академические статьи — с включенной СДП ради максимальной объективности — о возможных значениях стилизованных красных ликов, которые они малюют на погребальных урнах. Я расписал семнадцать различных культурных путей, которыми мог развиваться этот образ, и большинство из них брали за основу логотип одного из древних колониальных подрядчиков, который имеет отчетливое сходство с этим надгробным знаком. Как производитель одежды превратился в предвестника смерти? Хм, да, с академической точки зрения все это безумно занимательно. И, разумеется, единственное, чего мне категорически нельзя было делать — это пойти и спросить у местных, потому что откуда им, туземцам, вообще знать такие вещи? И я написал целые тома ерунды, а теперь могу оглянуться на это с совершенно иной объективностью и заявить в качестве официального итога всей моей научной деятельности, что все это — полная, блядь, чушь. Скорее всего, это не представляло бы никакого интереса или ценности ни для кого, даже вернись остальные назад, даже не заглохни чертова связь в этом гребаном молчании, чтобы не заговорить больше никогда. Но теперь, теперь-то какой прок во всем, что я сделал, и какой прок во всем, что я из себя представляю, если никто за мной не вернется и если ничто из того, чем я владею, не имеет ни малейшего значения ни для одного живого человека на этой планете.
