А затем я широким шагом выхожу к основанию аванпоста, готовый встретиться с ордой варваров. Но их всего двое — две женщины. Одна из них мне знакома. Я замираю, потому что из моего запертого эмоционального хранилища начинает поступать огромный массив данных, и эти данные внезапно сменили гнев на милость. Нечто позитивное. Верится с трудом, но, судя по всему, я испытываю к чему-то симпатию.

Я отключаю СДП и пригубляю свои эмоции. Меня накрывает головокружительный вихрь нежности, счастливой ностальгии и прилив воспоминаний, которые до этого были просто сухими файлами, а теперь стали ожившим личным опытом. Как мы сражались! Как мы ехали вместе туда, где бои были самыми ожесточенными. Я помню, как координировал действия со спутником, чтобы передать ей информацию о передвижениях врагов. Помню, как смахнул пыль с оружейного шкафа и ринулся в бой — в бой, я, антрополог! — подле нее. Я мог бы остаться. Я чуть не остался с ней, чтобы состариться и умереть. Женщина из примитивной культуры, которая никогда бы не смогла понять, кто я такой, и все же великолепная, сияющая. А я к тому времени уже так долго был один.

Если примерить маску СДП, становится очевидно, что во время нашей последней встречи я совершил целый ряд грубых профессиональных промахов. Мне следовало бы вернуть эту маску на место, дабы уберечь себя от новых ошибок, но я просто смотрю на нее и вспоминаю, как же это было прекрасно — обрести компанию и на время перестать быть одиноким. Пусть даже это компания представительницы другой культуры, фактически — другого биологического вида. Это всегда шок, когда я впервые смотрю на них после пробуждения. Я забываю, насколько их вид и мой разошлись с тех пор, как первые колониальные корабли покинули Землю. Она ближе к исходному типу, чем я, но ведь второй великий подъем земной культуры был отмечен грандиозными амбициями и отказом принимать какие-либо ограничения, даже ограничения человеческой формы. Я сильно изменен по сравнению с моими предками — и внутренне, и внешне, — а эти постколониальные туземцы почти не изменились.

Тем не менее я шагаю вперед, ведомый всеми этими теплыми чувствами, и вспоминаю правильную форму обращения.

«Регент Астресса, еще раз добро пожаловать в мой дом!» Никаких рукопожатий, объятий или физических контактов — пока нет, не мимоходом, ведь я помню, что у них это культурное табу: здешний народ бережет подобные жесты для моментов, когда они действительно обретают вес. Только раскрытая ладонь в знак мира и разведенные в стороны руки в знак доверия.

И тишина. Неловкое безмолвие. Я стою так, раскинув руки, а обе женщины вовсю таращатся на меня. И я снова вспоминаю, до чего же сильно отличаюсь от их племени: я на целую голову выше каждой из них. К тому же эти рога.

В них встроено множество сложных приборов. Это весьма полезные аугментации для естественного человеческого тела. Однако во мне достаточно антрополога, чтобы понимать: Возрожденная Земля переняла эти модификации прежде всего как дань вычурной моде, и в прошлом они уже вызывали немалую оторопь у местных жителей.

Однако это не единственная причина их удивления.

«Астресса», — медленно произносит девушка. «Астресса, некогда регент, была моей прабабушкой, Ниргот Старший».

Я уставился на них. Все те счастливые воспоминания в одно мгновение потеряли свои краски. Я пытаюсь ухватиться за них, но они словно песок — грубый и режущий. Песок под веками. Песок в уме. Ну конечно же, она мертва. Аванпост исправно фиксировал даты и время. Думай я здраво, то бы подготовился к этому откровению, да и вовсе не совершил бы такой глупости. Прошло больше века — как минимум двадцать пять долгих местных лет, их «Сезонов Бурь», как они называют двухлунный цикл климатического хаоса, терзающий этот мир. Астресса, бок о бок с которой я скакал на войну в рамках самого абсурдного и славного предприятия за все мои долгие годы, уже несколько поколений как обратилась в прах.

Я заставляю себя вновь запустить СДП, отгораживаясь от свежей волны отчаяния, готовой обрушиться на меня. Это дается мне на пределе сил. Какая-то часть меня в этот миг хочет просто все бросить. Но ведь взгляд на эту девушку, эту незнакомку, только что подарил мне такую надежду.

И вот я снова мыслю рационально, вся эта чепуха заперта на замок, и я, вернув лицу суровое выражение, строго смотрю на эту парочку. Я выстраиваю фразы на местном диалекте, чьи корни, уходящие к древним языкам Земли, кропотливо анализировал столетия назад.

«Почему вы здесь?» — спрашиваю я, или, по крайней мере, именно это имею в виду. Речь местных витиевата, изобилует оговорками и сослагательными наклонениями, так что, возможно, из моих уст это звучит чуточку высокопарнее, чем я задумывал.

«С какой целью вы тревожите Старшего?»

Ниргот Старший оказался семи футов ростом — худощавый, облаченный в грифельно-серые одежды, расшитые золотыми знаками. Этот узор был столь замысловат, что превосходил любые фантазии портных. Лин живо вообразила легион крошечных бесов, которые прошивали эту богатую стеганую ткань драгоценным металлом, где каждый мельчайший изгиб дышал таинственным смыслом. Пальцы волшебника были длинными, с длинными ногтями; лицо его тоже было вытянутым — с высокими скулами, узкими глазами и щетиной на щеках и подбородке. Кожа его отливала желтизной старой бумаги. И у него были рога. На старинных гобеленах она принимала их за венец, но теперь они предстали перед ней наяву — парные витые шпили, что брали начало у самых бровей, уходили назад вдоль высокого лба и терялись в длинных, зачесанных назад волосах. Лин сочла бы его больше, чем наполовину чудовищем, если бы не знала, что он — полубог. Последний отпрыск древних Создателей, которые, по преданиям, заселили людьми этот мир и научили их жить.

Она безмолвствовала слишком долго. Эша толкнула ее локтем, и Лин выпалила: «Я взываю к древнему соглашению между королевским родом Ланнесита и Старшим, по которому вы обязались помогать королевству, если против него восстанет злая магия. Нагрянула новая беда: объявился враг, наделенный ужасной силой, подобный Ульмоту во времена Астрессы, бывшей регентом. Ульмоту, которого вы встретили магией на магию и низвергли».

Старший смерил ее высокомерным, пренебрежительным взглядом. Ей показалось, что в тот миг, когда она заговорила об Астрессе, на этих точеных чертах мелькнуло нечто человеческое, но теперь она смотрела на него и видела лишь непреодолимую пропасть между ними.

«Меня не заботят столь ничтожные распри», — изрек он. «Эти раздоры вы должны разрешать сами. Мне негоже вмешиваться».

С этими словами он развернулся, намереваясь уйти.

У Лин была заготовлена целая речь — заученная наизусть, — в которой она перечисляла родословную королев, превозносила деяния своей прабабки, поминала легенды о Нирготе Старшем и обращалась с официальной просьбой, как дипломат к великой державе, о соблюдении договоренностей. В таких делах полагалось изъясняться особым языком, словно сказываешь предание, блюсти обычаи. Нельзя было просто ворваться в башню волшебника и позволять себе вольности.

И все же он уходил, так и не выслушав ее изысканное представление. Лин просто рванулась вперед и ухватила его за рукав — точь-в-точь как торговка, от которой покупатель уходит не расплатившись.

Мантия наказала ее. Раздался треск, и пальцы словно обожгло укусом. В следующее мгновение она уже сидела на полу; рука ныла от боли, а в глазах стояли слезы. Эша схватила ее за плечи и пыталась оттащить назад, без умолку лепеча извинения перед Старшим и умоляя простить дерзость принцессы. Ниргот застыл на месте и молча созерцал ее сверху вниз, похоже, удивленный случившимся не меньше самой Лин.

Наконец он произнес: «Прости меня. Существа этой башни ревнуют меня и тщательно защищают». Затем, после того как в его глазах сменилась череда неведомых чувств, он добавил: «Астресса поступила так же, когда пришла ко мне, а я сказал ей, что не буду вмешиваться».