К тому моменту мне пришла пора очистить разум без помощи СДП, ведь все это скопившееся внутри уродство по-прежнему терзало меня. То, что я совершил благое дело, не значит, что я не чувствую себя плохо, потому что это плохое самочувствие не связано конкретно с чем-то, что произошло; просто я такой по натуре. Но посреди всего этого я думаю о Лин, Эше, Аллвере и всей этой безумной истории, и на моих губах появляется слабая улыбка: «Ну и денечки выдались, а?» Точно так же, как когда-то было с Астрессой и Ульмотом.

И мне действительно следовало бы вернуться в сон, чтобы ждать… но чего?

Я помню, как расстался с Астрессой после поражения Ульмота. Я должен был вернуться на свой аванпост, чтобы дожидаться коллег, своего народа и вестей с далекой Земли. Но она, конечно же, могла призвать меня. Если бы ей или ее потомкам понадобилась помощь, Ниргот Старший пришел бы к ним. Нир, как она меня называла. И это было пределом, до которого я был готов пойти, нарушая правила, — да и то это было непростительным нарушением. Остаться с ней было бы уже перебором. А теперь…

Она мертва уже сотню лет. И пока она была жива, я так ни разу и не понадобился ей настолько, чтобы она пришла к аванпосту и разбудила меня. Я дал это обещание ее роду, и она восприняла мои слова слишком буквально и серьезно, хотя на самом деле я умолял ее вернуться за мной, спасти меня от самого себя.

Или же, погрузившись в управление королевством, ее приключение с волшебником превратилось в сознании из воспоминания в миф, и в конце концов она оставила детские забавы.

И что же мне теперь остается?

Я починю робота — по крайней мере, настолько, чтобы он смог совершить еще один полет, — и пошлю его доставить сообщение. А потом буду ждать.

Позже, когда они прибывают, и я наблюдаю за тем, как у Аллвера отрастают утраченные пальцы, то надеюсь, что мне удастся сберечь эту радость на будущее, и она не прокиснет, обратившись в уныние, как это столь часто бывает. Я стою рядом с Лин и смотрю глазами аванпоста на свиту, которую мать выделила ей для этого похода. На сей раз это не просто двое оборванных путников: почетный караул и придворные, которые по совместительству являются шпионами Короны, палатки, лакеи, верховые животные — весь этот пафос. И я заставляю их остаться снаружи и разбивать лагерь в неудобных местах, потому что бываю таким мелочным. Внутрь допускаются только Лин, Эша и Аллвер. Мои спутники, убийцы демона.

И я решаю, задействовав свой самый рациональный разум, что я больше не антрополог. Мои провалы в объективности и беспристрастности, несомненно, означают, что все, что я напишу, будет безнадежно заражено моей вовлеченностью в ту культуру, которую я якобы изучаю. Точно так же это место больше не является аванпостом. Чтобы быть аванпостом, необходимо нечто большее, от чего тебя откомандировали, но я могу быть честен с собой: ничего большего нет. Ни для каких практических целей, а скорее всего — нет вообще ни в каком смысле. Это не более чем башня, а я не более чем ученый со слишком продвинутыми технологиями — то есть волшебник.

«Я тут подумал, что мог бы отправиться ко двору вместе с тобой», — небрежно роняю я Лин. Жить среди ее народа, рассказывать истории, которые для меня кажутся одними, но которые мои слушатели всегда будут слышать по-другому — так, как мне недоступно. Стать придворным волшебником Ланнесита. И состариться, — этого я не говорю. И, наконец, отказаться от своего нелепого, ущербного существования, — об этом я тоже умалчиваю. Но сначала я проживу свою жизнь.

В глазах Лин я вижу искру. Дело не во мне, Нире Иллиме Тевиче, — это искра для мира, в котором есть волшебники, чудовища и чудеса, и где мужество и решимость могут решать проблемы, перед которыми пасуют интриги и делопроизводство. Пожалуй, это последний век магии.

А может, и нет. Башня все равно останется стоять. Ее системы прослужат полтысячелетия, выдержат сотню Сезонов Бурь и даже больше. И раз уж мне суждено быть волшебником, может, стоит взять ученика.

Лин улыбается мне, я снимаю когнитивный щит и на мгновение чувствую себя счастливым.