У Ватачи деревянные стены; город построили на холме, давно очищенном от деревьев, откуда открывался лучший вид на окрестности — насколько это вообще возможно в краю, где все сокрыто лесной чащей. Город-крепость рассчитан примерно на тысячу жителей. Население в этих крошечных лесных уделах небольшое, а пашенное земледелие отсутствует вовсе.

Вместо этого они возделывают саму чащу, отчего четкую грань между природой и творением человеческих рук разглядеть порой непросто. Холм так и кишит палатками и наспех сколоченными навесами — явное свидетельство массового исхода населения, будь то из-за демона или по иной причине. Я все еще задаюсь вопросом, не наделяют ли они человеческими чертами некое природное явление: повальный мор, болезнь урожая или даже политический раскол. Из-за того, как устроены их языки с их обилием смысловых оговорок, мне трудно отличать метафоры от буквальных отчетов. В их речи ничто и никогда не бывает просто самим собой.

Благодаря знакам отличия Лин нас впускают. За стенами города царит столпотворение, и вооруженным женщинам, встретившим нас у ворот, приходится прокладывать путь через улицы, орудуя локтями и расталкивая толпу. Через какое-то время мне приходится приглушить обонятельные рецепторы, поскольку зловоние от избытка людей и нехватки воды становится невыносимым. Скоро здесь вспыхнет эпидемия, если уже не вспыхнула.

Нас встречает вовсе не регент Элхевесса, а девушка примерно одного возраста с Лин, восседающая на резном деревянном троне, который явно велик для нее. Это Джеревесса, Третья Дочь. Наречие, на котором она изъясняется, родственно языку Лин, но звучит с причудливым акцентом и пестрит заимствованиями из нескольких других языковых групп, так что мне приходится изрядно напрягать извилины ради перевода. Мои внутренние словари изо всех сил пытаются заполнить пробелы, но диалект незнаком, и я вечно отстаю на шаг в этой беседе двух девиц.

Я наблюдаю за Лин: то, что ее встретила эта Третья Дочь, становится для нее тяжелым ударом. Поначалу нам всем показалось, будто Элхевесса просто не восприняла нас всерьез, но нет. Пять дней назад Элхевесса увела отряд воинов на запад, в чащу, дабы сойтись с демоном лицом к лицу. С тех пор от них не было ни весточки.

Лин просто стоит, переваривая новости. Она держится очень прямо, лицо ее абсолютно спокойно. Джеревесса восседает с поистине царственным видом, и ее лик тоже безмятежен. Эша держится чуть поодаль, опустив голову, так что ее лицо — спокойное или нет — скрыто тенью. И вдруг я, словно открыв книгу, подмечаю все те едва уловимые знаки, что выдают бурю их истинных эмоций. Пальцы девочки-королевы сложены домиком и побелели от силы, с которой они давят друг на друга. Кулаки Лин сжаты в узловатые комки с напряжением, которое напрочь отсутствует на ее лице. Мы опоздали всего на несколько дней, и все потеряно. Так вот в чем заключался план, но никто не посоветовался по этому поводу с королевой Ватачи, и теперь нет армии, а есть лишь огромное количество голодных, больных и напуганных людей.

«Но кого же ты привела?» — произносит Джеревесса. «Кто стоит тенью за твоей спиной?»

Сперва мне кажется, что она имеет в виду Эшу, но, конечно же, она говорит обо мне.

Лин приходит в себя при этих словах. У нее нет армии, но у нее есть маг. Она представляет меня Третьей Дочери, и я несколько встревожен тем значением, которое наша хозяйка придает этому заявлению.

«Он может победить демона?»

«Во времена моей прабабушки его силы свергли Ульмота и уничтожили его чудовищных последователей. Он — последний из древнего рода Создателей», — говорит Лин, бросая на меня взгляд, полный такой надежды и благоговения, что я едва не оглядываюсь через плечо, дабы узреть, что за супергероя она там увидела. Мои показатели взлетают: наверное, мне следовало бы быть польщенным, но моя естественная, подавленная реакция на все это — чувство тошноты. Я поднимаю руку, чтобы пресечь дальнейшие разговоры, но уже слишком поздно.

«Это великое дело», — заявляет Джеревесса. «Мой народ уже который день знает лишь поражения».

«Тогда давайте принесем победу», — мгновенно отзывается Лин.

Она прямо-таки сияет, ведь ее наконец-то восприняли всерьез, но единственная причина тому — я, а я вовсе не... я вовсе не...

Я бесстрастен. Я хладнокровен. Какое увлекательное народное суеверие, о да. Отличный материал для сноски, когда я вернусь на аванпост. «Первобытные верования и их деструктивные последствия» — монография Нира Иллима Тевича, антрополога второго класса.

Глядя на бесстрастные черты лица волшебника, Лин завидовала его спокойствию. Она с радостью променяла бы ночь мучений и слез на способность встречать крах с невозмутимым лицом при свете солнца. И да, она действительно возвращалась тайком, чтобы приглядывать за ним, с новым мечом в руке на случай появления зверя. И видела, как он сбросил свою маску. В детстве ей рассказывали историю о волшебнике, который прожил сто лет, и каждый рассвет он был прекрасен и гладок ликом, словно юноша четырех Сезонов Бурь, но — как открыла его неосторожная невеста — каждую ночь он разом старел на все свои годы, обращаясь в иссохшее, узловатое чудище. Ниргот Старший не старел, хоть и повидал немало веков. Вместо этого по ночам на него обрушивалось то, что она могла счесть лишь накопленным за всю жизнь ужасом, страхом и мукой — всеми теми мелкими чувствами, с какими приходится бороться простым смертным, но какие волшебник, похоже, мог просто отложить на потом. Лин чувствовала жуткую вину за то, что предала его доверие, и горькую зависть перед этим новым проявлением его могущества. Об этой магии не слагали легенд, и все же прямо сейчас она казалась куда полезнее, чем призыв молний или повеление монстрами.

Эша тоже подглядывала за волшебником, как обнаружила Лин незадолго до того, как он снова присоединился к ним. Хуже того, она накрыла Ниргота Старшего одеялом, потому что жителям Побережья и в дурном сне не привиделось бы бросить спутника в походе без заботы. А это означало, что мужчина знал: они не сдержали своего слова, из-за чего было трудно смотреть ему в глаза, хотя он, казалось, и не придавал этому значения.

Вдобавок он по-прежнему звал ее просто по имени, отбросив почетный титул, а теперь и вовсе просил ее саму звать его так же. Это пугало еще сильнее, заставляя вспоминать о том волшебнике из сказки, который, несмотря на свою мощь, все равно хотел, чтобы принцесса была его собеседницей за столом и спутницей в постели. Она со страхом ждала мига, когда призовет его силу, и он назовет свою цену. В конце концов, она сама впуталась в подобную сказку, постучав в двери его башни. Ей следовало бы помнить, чем оборачиваются такие предания. «И теперь я в ловушке, и не могу просто передумать. Волшебник здесь, подле меня».

И поэтому ей придется извлечь из этого максимальную выгоду, пока он не обратит к ней свое суровое, бесстрастное лицо и не выдвинет свои требования. Она могла бы, по крайней мере, вернуть немного света жителям Ватачи.

Ей было интересно, кем же была настоящая Джеревесса, третья дочь, за маской гражданского долга? Еще одной непутевой наследницей, слишком далекой от престола, чтобы иметь вес, и обделенной доверием, раз ее не взяли с собой? Или же преданной и послушной дочерью, которую вечно обделяли важными поручениями, оставив прилежной хранительницей ключей, пока другие совершали государственные визиты и принимали дипломатов? Разузнать не было никакой возможности — не в таком положении.

Впрочем, следующая часть обещала быть самой легкой. Джеревесса разослала глашатаев объявить о сборе Круга просителей — за стенами города, ибо внутри попросту не нашлось бы места для столь великого множества людей. К моменту, когда Лин со спутниками прибыли, для них уже сколотили помост, а вокруг собралась исполинская толпа — пожалуй, куда большая, чем та, перед которой когда-либо приходилось держать речь матери Лин. Да, если судить чисто по головам — зрелище внушительное, вот только у матушки никогда не было столь отчаявшихся слушателей. Обычно Круг сзывали из-за того, что у той или иной общины копилась обида — на двор, на сограждан, на разбойников или чужеземцев. Избранные просители поочередно выходили вперед и излагали, как беда ударила по ним, со вполне прозрачным намеком: Корона обязана что-то предпринять. После того как они заканчивали, королева или ее представитель давали взвешенный ответ, соглашаясь, отклоняя предложения или выдвигая свои. Иногда Круг собирался и на следующий день, и просители объясняли, почему предложенные меры недостаточны для устранения их бедствий; иногда представитель королевы давал понять, что некоторые бедствия придется терпеть. Поскольку бедствия часто были связаны с налогами, это было не редкостью, но в целом такие Круги были частью эффективного управления любого государства, и правитель, что пренебрегал ими или не желал созывать, рисковал столкнуться с куда менее законными способами изъявления народной воли.