Джеревесса, по крайней мере, держала речь сама. Она стояла на помосте и взывала к своему народу, а глашатаи, вставшие в толпе тут и там, разносили ее слова дальше. Она выразила глубокую надежду, что ее матушка и воины со дня на день возвратятся с добрыми вестями — чаяние, которое разделял каждый и в которое не верил никто. Затем она указала на Лин и провозгласила: «Бедствия Орда не остались незамеченными за нашими рубежами. Не все отвернулись от нас. Я представляю вам Линессу, Четвертую Дочь Ланнесита, могущественнейшего и блистательного из наших восточных соседей!» Это было явное преувеличение, ведь Ланнесит отродясь не ладил с лесными королевствами и обычно лишь стравливал их между собой. Толпа осталась равнодушна, но Джеревесса еще не кончила.
«Где же воины Ланнесита?» — спросите вы», — отчеканила она, и Лин неловко переступила с ноги на ногу, ибо именно этим вопросом многие в толпе и задавались. «Где их сверкающие доспехи и знамя с Жар-птицей?» — продолжала Джеревесса, вскинув руки, дабы упредить нараставший ропот недовольства. «Я спрашиваю вас: если бы войска Ланнесита переправились через реку к нам, насколько бы вы действительно обрадовались, увидев их? Сколько времени прошло бы, прежде чем вы спросили бы соседа: «Как думаешь, когда они уйдут?» И в каждом дворе и в каждой стране есть свои зломысливые люди. Я знаю, что если бы наша собственная армия находилась в стенах столицы Ланнеситов, то некоторые спросили бы: «И с чего бы нам уходить?»
Ей даже удалось вызвать небольшой смешок этой язвительной репликой, и Лин решила, что Третью Дочь оставили из-за ее способностей, а не из-за недостатков. Совсем не как меня, значит.
«Вместо этого Ланнесит шлет нам на выручку нечто куда более ценное, нежели мечи или стрелы», — продолжала Джеревесса. «Даже ценнее, чем серебряная кровь их королевского дома, представитель которой стоит перед вами. Выходите вперед, просители; изложите Четвертой Дочери Линессе свои жалобы».
На миг Лин испугалась, что сейчас все разом хлынут вперед, крича наперебой, но люди Джеревессы знали свое дело: из толпы чинно вышли трое — меньше, чем можно было ожидать даже при споре о налогах на дыни. Первым оказался старик, сгорбленный, но все еще широкий в плечах, с лицом, задубленным вечной жизнью под открытым небом.
«Демон пришел в мои сады и обратил мой источник существования против меня», — заявил он, переводя взгляд с Лин на окружающих. «Многие здесь расскажут ту же историю. Когда на ветвях начали появляться плоды, они были неестественными — неправильной формы, неправильного цвета. Еще до сбора урожая мы видели, как они шевелятся. Думали, что в них завелся какой-то вредитель. Мы сожгли самые пораженные, но это было повсюду». Он говорил спокойно: слова, произнесенные уже десятки раз, стали для него привычными. «А после зашевелилось оно так, словно перекинулось с древа на зверя, поползло вниз по стволам. И деревья, что принесли такие плоды, усохли и сгинули там, где эти твари кормились. А следом все то, что сожрал демон, явилось кормиться уже нами. И ничего у нас не осталось, и мы бежали». Он коротко кивнул, исполнив свой долг, и отступил на шаг назад.
Следующим просителем оказалась крупная женщина, выглядевшая изможденной от недосыпа. Ей пришлось несколько раз сипло кашлянуть, прежде чем она смогла заговорить достаточно громко, да и то одному из придворных пришлось встать у подножия помоста, чтобы громогласно повторять ее слова толпе.
«Демон пришел в нашу деревню», — услышала Лин. «Сначала это были церкитты и другие чудовища. Демон проник в них — то ли через то, что они ели, то ли через укусы, которые получали, когда забирались в лес. На них начало нарастать всякое... словно глаза, словно кристаллы. Животные дичали, а всякий, кого они кусали или кто просто слишком долго находился рядом, тоже подхватывал эту заразу. Мои сыновья пошли забить стадо, чтобы пресечь гниль, но кто-то так и не вернулся, а те, кто пришел назад, стали сами не свои. Демон забрал их себе».
Она могла бы поведать и больше, но ее мужество надломилось, и она тоже отступила назад. Перед толпой остался лишь худой, покрытый шрамами мужчина. Его левая рука была замотана тряпьем, и когда он шевельнулся, чтобы освободить ее, Лин испугалась, что сейчас увидит те самые дьявольские отметины, о которых говорила женщина. Однако вместо этого он поднял руку, начисто лишенную пальцев и отмеченную клеймом в виде сломанного дерева, что означало лишь одно: перед ними стоял изгнанный из дома преступник.
«Некоторые из вас знают меня». Его голос был удивительно сильным. «Я — Аллверит Изгнанник, и в любое другое время года для меня стоять здесь означало бы смерть». И действительно, соплеменники наградили его множеством мрачных взглядов. «Люди Третьей Дочери выбрали меня, чтобы я выступил здесь, потому что никто другой из присутствующих не видел того, что видел я. Потому что я бежал в Фарбуранд, надеясь укрыться от тени приговора, вынесенного мне в Ватаче».
Лин сверилась со своей внутренней картой и рассудила, что Фарбуранд — место пограничное, один из тех беззаконных аванпостов, куда трапперы и золотоискатели приходят пополнить припасы, прежде чем снова раствориться в глуши.
«Я видел, где демон появился впервые», — заявил Аллверит. «На одной поляне неподалеку от того места, где все деревья были заполнены его отродьем, где все зверье, от мала до велика, было порабощено им и превращено в его кирпичи и бревна для того, что он там воздвигал. Я видел круги и исполинские жгуты, прорастающие из самой земли, и все это было утыкано шипами и черными глазами. И люди тоже, все они стали частью этого — исполняли его волю или служили элементами его творения. И никто в Фарбуранде мне не поверил, а потом нагрянул демон, ведя за собой людей и зверей, обращенных в рабов его воли, и никто не спасся, кроме меня. Я пришел в Бирчари и предупредил их, но они избили меня палками за ложь, которую я якобы плел. Но здесь есть те, кто спасся из Бирчари, и они подтвердят правдивость моих слов. И тогда я пришел сюда, и я славлю регента Элхевессу, и я славлю Третью дочь Джеревессу и всех их слуг, ибо здесь мне поверили».
Он сжал единственный кулак, культя другой руки судорожно дернулась, и он отступил, погрузившись в тишину. Джеревесса выжидающе скосила глаза на Лин, и та с трудом сглотнула.
Она попыталась вспомнить, как это делала ее мать: как обращалась к столь великому собранию, звучно, размеренно и уверенно, а не как испуганный ребенок, совершенно не справляющийся с ситуацией. Сердце Лин бешено колотилось, но в ее голове зазвучали голоса наставников. Она совладала со своим дыханием, выровняла и замедлила его, выбрала в толпе несколько человек, чтобы смотреть им прямо в глаза, кивнула и развела руки, демонстрируя искренность.
«Как вы слышали, весть о бедствии в Орде дошла до Ланнесита», — сказала она им и услышала, что ее собственный голос звучит ровно и четко. Краем глаза она заметила, как Эша одобрительно кивнула ей.
«Для всех наступают черные дни, когда темная магия вырывается на волю, — продолжала она, — и такие угрозы, как этот демон, не могут оставаться без ответа. Но мы уже сталкивались с подобным колдовством прежде, в руках чудовищ и злых людей. Каждому из нас ведомо предание о Лусефе Полустаршем, в чьи дни землю терзали чудовищные звери, одни из которых уничтожали, а другие просто отравляли мир своим присутствием. И Лусеф, сведущий в искусстве магии, уничтожал каждого из них или связывал сильными заклинаниями, чтобы они не причиняли бед его народу. Говорят, что Лусеф был наполовину из нашего народа, а наполовину — из древнего рода Создателей, так что уже в детстве его понимание тайн мира превосходило познания мудрецов». И да, все знали истории о Лусефе или свою собственную версию этих историй. А потому Лин возвысила голос: «Так слушайте же о моей праматери, Астрессе, бывшей некогда регентом. Ее земли оказались под угрозой со стороны колдуна-военачальника Ульмота, который пробудил от смертельного сна некоторых из тех чудовищ, которых связал Лусеф. Ульмот вторгся со своей армией чудовищ и безумцев на землю Ланнесита, но Астресса знала: колдовство сокрушают колдовством! В час нужды она отважилась на поход к Башне Старшего, где обитал последний из того рода — Ниргот. И он скакал подле нее, и своими речами силы связал зверей Ульмота, упокоив их в сырой земле». Все больше и больше взглядов устремлялось на высокую, молчаливую фигуру волшебника, стоящего за ее плечом. Лин видела, как волна осознания прокатилась по толпе, из уст в уста; люди вытягивали шеи, силясь разглядеть его витые рога и не совсем человеческий облик. Надежда озарила их лица, точно рассветное солнце — вершины холмов.
