Она обнажила меч, чувствуя лишь огромную тяжесть безнадежности. Ниргот говорил ей, что это нельзя прикончить клинком, и теперь она видела его правоту. Но клинок был всем, что у нее имелось.

Она сделала три шага к арке, с трудом отвоевывая у мира и у себя каждый шаг. «Я сделаю это», — поклялась она. «Я — Линесса, Четвертая Дочь. Я — разочарование своей матери и посмешище для сестер, и у меня нет другой цели, кроме этой. Я спасу мир. Выходи и сразись со мной, демон!»

Визг истерзанного металла заставил ее вздрогнуть. Чудовищный слуга волшебника, доселе незаметно лежавший на боку, вдруг качнулся и затрепетал, слабо перебирая оставшимися ногами. Ниргот задумчиво смотрел на него.

«Это и есть ваш план? Снова направить туда ваше чудовище?» — потребовала ответа она, чувствуя, как дрожит голос.

«Нет, но…» Ниргот резко огляделся. «Ох».

«Ох?» Едва повторив за ним, она все поняла. По окружающим зарослям пошла медленная рябь; чешуйки поочередно выгибались и вставали дыбом, лавина мелких усиков проносилась по пятнистой поверхности. Крошечные бусины глаз сдвигались и сливались, превращаясь в более крупные сферы: размером с кулак, размером с голову, пока со всех сторон на них не уставились огромные темные колодцы.

«Оно знает, что мы здесь», — поняла она.

«Оно что-то засекло, пусть даже просто отсутствие самого себя в нашей тени. Я слышу, как оно снова допрашивает меня. У нас очень мало времени». Ниргот глубоко вдохнул. «Я говорил, что ты не сможешь сделать это клинком».

«Говорили, да».

«Я ошибался». На его лице странно подергивались мышцы, и Лин с завороженным ужасом поняла, что видит настоящего человека — глубоко несчастную жертву собственного разума, пытающуюся заявить о себе. Что бы этот человек сказал ей? Не слушай спокойные слова, что слетают с моих губ. Линесса Четвертая Дочь, сейчас самое время сделать в точности то, что я скажу, ни больше ни меньше. И, к ее невероятному ужасу, он принялся возиться со своей одеждой. Он возился с завязками и застежками, которые все были не на своих местах, пока наконец не освободил их и не распахнул мантию, тунику и сорочку, сбросив их с плеч и обнажив сухощавую грудь и мягкий живот. Вокруг них покрытые демоническими метками холмы сдвигались и колыхались, и отдельные их части вспучивались, словно эта спутанная масса пыталась исторгнуть из себя очертания животных и людей. Лин мельком увидела намеки на конечности, на лица и поспешно отвернулась, встретившись взглядом с Нирготом.

«Ты должна сделать это», — сказал он ей. «Сам я не могу. Даже когда боль скрыта от меня. Мне не хватает мужества». В три шага он оказался перед аркой, наблюдая, как из нее, подобно змеям, поднимаются голодные щупальца и шипастые лозы, с любопытством шаря в воздухе. Ниргот повернулся к ней, раскинув руки. «Возьми свой клинок. Режь здесь». Место, которое он указал, находилось под ребрами, рядом с тем, где слуга демона нанес удар. Она едва могла разглядеть бледную линию шрама, словно это случилось целое поколение назад. «Режь, и то, что ты выпустишь на волю, сокрушит демона, если это вообще хоть чему-то под силу. Но поторапливайся».

«Не знаю, смогу ли», — прошептала она, но ее клинок уже был обнажен, и его острие соскоблило каплю крови с его живота. Сказки, конечно, говорили о подобном: одному герою древности пришлось вспороть Жар-птицу, что несла их сквозь ночь, дабы освободить все те блага мира, которые она проглотила. Другой прошел по свету, разрезая разбросанные семена Древа Перемен, чтобы дать жизнь первым прибрежным племенам. Сказки, мифы, противоречивые притчи. Истинные, но не имеющие отношения к реальности. Но это было реальностью.

«Лин, — произнес он, — я уже давно живу без цели. Позволь мне хотя бы в этом послужить твоему миру».

«Скажи мне это, сняв свою броню. Скажи мне это своим настоящим голосом, чтобы за ним стояло твое настоящее «я», — бросила она ему вызов. Ее руки так сильно дрожали, что ей едва удавалось удерживать меч прямо.

«Это я, весь я». Позади нее металлический слуга резко выпрямился с громким грохотом болтающихся пластин; она вздрогнула и вогнала клинок на два дюйма в его живот. Его лицо побелело, но каким-то чудом он выдавил улыбку.

«Да. Но только все и сразу, пожалуйста. Мои возможности сдерживать боль и при этом действовать не безграничны». Он потянулся кончиками пальцев и коснулся ее руки, сжимавшей рукоять оружия. «Лин…»

Она сделала выпад, вонзая в него клинок, а затем, как ее и учили, выдернула его с доворотом, освобождая из плоти. Он издал негромкий звук, похожий скорее на внезапное озарение. Шатаясь, она отступила на два шага назад, со спины ощущая леденящий ужас подбирающегося к ней демона, а спереди — ужас от того, что она только что совершила.

Скрюченными пальцами Ниргот вцепился в рану, одеревенело погружая их в собственное тело и шаря там с плотно стиснутыми зубами и зажмуренными глазами. Затем, с громким криком, он вырвал что-то размером с кулак Лин, залитое кровью.

«Стой там, что бы ни случилось с моим телом», — выдохнул он и швырнул окровавленный трофей прямо перед аркой, а затем взвыл, обращаясь к небу, к демону, ко всему миру: «Делай это сейчас! Сейчас!»

Он упал на колени, и она бросилась к нему, чтобы подхватить, чувствуя, как его длинное, неуклюжее тело обмякло в ее руках, содрогаясь и подергиваясь. Вокруг них из сплошной демонической массы скверны уже вырывались твари: полулюди-полузвери, сросшиеся, перемешанные, неуклюже перебирающие слишком большим или слишком малым числом конечностей. Она подняла свой окровавленный меч, решив заставить их дорого заплатить за свои последние мгновения.

В этот миг к ней, едва не сбив с ног, рванулся слуга-работник. Она ударила его мечом, оставив яркий шрам на металлической шкуре, но тот лишь застыл на месте, скуля и жужжа шестернями. Невероятно, но Ниргот потянулся к нему, пачкая железо своей кровью. Его губы шевельнулись, и она различила одно слово.

Запуск.

Когда она волоком тащила его, он пытался сопротивляться. Возможно, он хотел, чтобы она бросила его; а возможно, боль все же пробила его барьеры, и то, что его бесцеремонно затаскивали на спину слуги, причиняло ему невыносимые муки. У нее не было времени на церемонии. К тому моменту, как она сама оказалась верхом на существе, то уже не знала, жив он или мертв.

«Что бы ты ни собирался делать, — сказала она существу, — делай это сейчас».

Она чуть не сорвалась вниз, когда существо тяжело взмыло в воздух: каждая его металлическая деталь стонала от напряжения, а внутренности ревели так, словно оно разделяло всю боль своего хозяина. Она вцепилась в него и в тело Ниргота, наблюдая, как уносится вдаль ломающая глаза арка и как длинные извивающиеся щупальца тянутся к ней из демонических зарослей, но тут же опадают вниз, подобно обрубленным канатам. Слуга уносил их прочь, содрогаясь в небе, резко теряя высоту с заставляющими замирать сердце провалами, а затем снова карабкался к облакам, опасно кренясь на один бок.

Позади нее мир превратился в свет и огонь.

Конечно же, дома, при дворе ее матери, никто не поверил ни единому слову.

Было бы еще хуже, если бы не появились Эша и Аллвер. Лин точно знала, насколько хуже, ведь они отстали от нее на много долгих дней — их-то никто не вез часть пути на летающем чудовище. Впрочем, в чудовище тоже никто не поверил. В те дни, пока Эша не преклонила колени перед троном Ланнесита и не рассказала свою историю, Лин в полной мере ощущала на себе всю тяжесть горького разочарования матери. В этом не было ничего нового, если не считать того, что это стало последней каплей, финальной выходкой ее самой непокорной дочери. И когда Лин напомнила об их прародительнице Астрессе, некогда регентше, и о ее сделке со Старшим волшебником, мать лишь покачала головой и сурово отчитала ее за то, что та растратила такой ресурс по глупой детской прихоти. С точки зрения матери, Лин была просто взрослой женщиной, которая так и не оставила свои детские игрушки. Мир строился на торговых соглашениях, отчетах разведки и на том, что принесет следующий сезон сбора урожая. А истории о героях и демонах годились разве что для костра, пьяных ночей и детей.