Затем в Ланнесит прибыла запыхавшаяся Эша, истратив все свое влияние при дворе ради срочной аудиенции у королевы. Она рассказала о том, что именно они видели под покровом демона, — не больше, чем видела сама Лин, но Эша Свободная Метка считалась куда более надежным свидетелем.

Она видела огонь, упавший с небес. Она видела, как Лин спускалась, верхом на чудовище, а тело волшебника висело перед ней, словно трофей. Значит, она видела больше, чем Лин. Лин тогда была безутешна, она рыдала и видела перед собой только это тело. Эша же наблюдала за миром вокруг них.

Она рассказала, как демоническая метка начала шелухой спадать со всего, за что цеплялась; чешуйки разлетались, словно жухлые листья, и превращались в ржавчину, а крошечные черные глазки трескались и усыхали. То, что осталось под этим покровом, когда его сорвало, не отличалось красотой. Деревья, звери и люди Орда были изъедены, смешаны и заново соединены в ходе каких-то экспериментов, будто неким разумом, который понятия не имел, что они такое и как устроены. Эша и Аллвер могли подтвердить, что каждая метка демона распалась.

Остался только Ниргот Старший.

Они не могли ему помочь. Он казался мертвым, но, возможно, «смерть» для него означала нечто иное. Возможно, нечто менее окончательное. Если бы они только могли…

Лин кричала и надрывалась, обращаясь к безмолвному чудовищу, требуя помочь. Требуя, чтобы оно отнесло тело волшебника обратно в его башню, туда, где его магия сильнее всего. Оно ее игнорировало. Оно говорило только на языке волшебников, как догадалась Эша. Они знали, что у Старшего была своя речь. С какой стати его фамильяру отзываться на слова обычных людей?

И никто, конечно, не говорил на языке волшебников, но Эша владела всеми остальными языками, известными в радиусе двухсот миль. Все торговые языки и гильдейские наречия, весь клубок родственных жаргонов и диалектов, которые люди разнесли по всем уголкам мира. Более того, всякий раз, когда волшебник говорил на своем языке — сам с собой или с чудовищем, — она прислушивалась к нему так же, как прислушивалась бы к любому путешественнику из далекой страны. И Эша принялась допрашивать чудовище на все лады, перебирая все известные ей языки в поисках слов, которые у них могли оказаться общими. Ведь она знала: есть слова, которые во всех языках близки, словно сестры. Базовые, фундаментально человеческие слова. Слова, которые может знать даже чудовище. «Мама». «Папа». Такое простое понятие, а способов его выразить всего несколько — даже на тридцати разных языках.

И что-то из сказанного ею возымело действие. Какое-то слово, столь фундаментальное, что его разделяли и люди, и волшебники. «Дом». И чудовище снова взмыло в воздух, унося Лин и тело Ниргота, оставив ее друзей позади. Именно поэтому Лин прибыла ко двору намного раньше них.

Для Лин приезд Эши означал хоть какое-то уменьшение материнского пренебрежения — ведь выяснилось, что ее Четвертая Дочь не просто шаталась с затуманенным взором по лесам, сражаясь палками. И все же, словно частица демона вцепилась в нее саму, пустив слишком глубокие корни, чтобы ее можно было выкорчевать, облегчение так и не наступило. Ее мать не переставала хмуриться. Словно победа над демоном и спасение Орда ничего не значили. Ланнесит на самом деле не заботился об Орде, поняла Лин. Или, возможно, более слабый и расколотый Орд виделся более предпочтительным. Даже несмотря на показания Эши, она видела, что все по-прежнему сомневались в деталях. В конце концов, Эша утратила свою ценность уже много лет назад, а Аллвер был не более чем преступником. Что-то произошло, и теперь это происходить перестало, но разве укладывалось в голове, что Линесса имеет к этому хоть какое-то отношение? Линесса — дурочка, мечтательница?

В своих покоях, лишенная возможности видеться с матерью, она цеплялась за то, что могла. Она победила демона, что бы там ни думали. Она проделала весь путь на фамильяре-чудовище до самого его дома, до башни. И там она доволокла тело Старшего до двери и кричала на нее до тех пор, пока невидимый страж не открыл ей. Затем она кричала в пустую глубину, что принесла их господина для погребения — по каким бы там традициям ни хоронили волшебников.

Когда наконец в стене открылась панель, явив скрытое внутри пространство, похожее на гроб, она исполнила последнюю часть своего долга. Похоронила последнего из Старших в его месте силы. Произнесла несколько слов. И ушла.

Спустя девятнадцать дней после возвращения Эши во дворце появился вестник — женщина, чей голос дрожал, пока она пересказывала порученное ей послание. Ей явилось чудовище, говорила она: летающая тварь со шкурой из металла и кристальными зубами. Она зависла в небе над ней и заговорила безжизненным голосом, призывая Линнессу, Четвертую Дочь, явиться в башню волшебника и привести с собой Эшу Свободную Марку и Аллвера, некогда изгнанного, по приглашению Ниргота Старшего.

И Лин испытала глубочайшее удовлетворение, когда встала перед матерью и всем двором и произнесла: «Ну?»

Спутник больше не разговаривает со мной.

Я не знаю точно, происходит ли это потому, что, применив «Крайние меры против заражения», он просто перестал воспринимать меня как существо. В конце концов, с его точки зрения, он просто уничтожил мое тело, чтобы местные жители не смогли завладеть им и всей драгоценной технологией, которую оно содержит.

С другой стороны, дело может быть в маяке. Ведь из собственной груди я вырвал вовсе не сердце, а свой пеленгатор, который позволял спутнику точно определять мое местоположение. С его точки зрения, я находился прямо там, где стояли врата. А теперь меня там нет, потому что у меня больше нет маяка, и спутник игнорирует мои запросы на установку связи. Мой дух-фамильяр был отсечен от меня.

И если мои коллеги из Корпуса Исследователей когда-нибудь вернутся — каким-то чудом, спустя столько времени, если Земля подаст мне сигнал или отправит корабль, чтобы забрать меня домой, — я об этом не узнаю, а спутник ответит им, что я мертв. И, вероятно, добавит, что антрополог из меня вышел препаршивый, даже для второго класса. И если первое утверждение, возможно, ложно, то второе — абсолютно точная правда.

Я думал, что робот-работник вытащит Лин. Когда я подключился к нему и обнаружил, что он перезагрузился сам по себе, то отдал ему эту команду. И каким-то образом он вернулся сюда, а Лин приказала аванпосту впустить ее, и тот подчинился. Я пересмотрел записи. Именно в тот момент, когда она, по сути, приподняла мое безжизненное тело и прислонила к двери, словно в каком-то мрачном фарсе, системы аванпоста распознали мой биохимический состав, и дверь открылась. Затем она просто кричала на стены, и в конце концов системы башни поняли, в чем дело, и выпустили лечебную капсулу, в которую Лин буквально затащила меня.

Когда прозрачная крышка опустилась и капсула со мной внутри убралась, она села спиной к стене и заплакала. Не думаю, что это именно из-за меня, скорее — просто выплеск всего того накопившегося горя, гнева и чистейшего, перегоревшего адреналина. Просто в ней накопилось слишком многое, что нужно выпустить, и я, как никто другой, могу это понять.

В конце концов, разумеется, она ушла домой.

Чуть позже меня будит аванпост, и я пробираюсь сквозь бурную череду предупреждений о переносимости и медицинских замечаний, пока не признаю, что я все еще жив, дееспособен и полностью изолирован от остального мира. Я отправляю дрон дальнего действия на запад, и в следующий раз, когда опущу СДП, надеюсь, что часть того коктейля эмоций, который нахлынет на меня, будет состоять из глубокого удовлетворения от того, что план сработал. Земля, которую захватил демон, еще долго не оправится — огромный выжженный шрам пролег через Орд и запечатлелся в умах его жителей. Но чем бы ни являлся этот демон, он исчез: сигнал оборвался там, где проникал в наш… мир? Вселенную? Реальность? Я не могу даже предположить.